На фасаде красовалась вывеска: «Перейра – все для рейса».

– Ишь, какой острослов, – иронически хмыкнул Сантьяго.

– Отец говорит, что Гонсалес остер не только на слово, – ответил Педро. – Мы всегда расплачиваемся с ним, не сходя с места. По слухам, в которых немало достоверного, злостных должников у Гонсалеса не бывает. Если покупатель не рассчитывается вовремя, его находят на улице раздетым и располосованным чем-то куда более острым, чем язык.

– Так он опасный человек! – воскликнул Сантьяго.

– Он очень опасный. Но на всякую птичку есть свой силок.

– А какой силок есть у падре Бартоломео?

– Как, ты не знаешь? – Педро остановился перед входом в лавку.

– Нет.

– Любимый тобою святой отец входит в трибунал святой инквизиции Кадиса. Стоит ему сказать одно слово, и сеньора Гонсалеса поволокут на пытку, где он во всем сознается. И в том, в чем виноват, и в том, о чем понятия не имел.

– Падре Бартоломео инквизитор? – широко раскрыл глаза Сантьяго.

– Ты что, свалился с колокольни собора? Кто в Кадисе об этом не знает?

Сантьяго замер, не в силах двинуться с места. Как его домашний духовник, олицетворение доброты и святости, велит палачу вздергивать людей на дыбу, а потом посылает их на костер? Невозможно, немыслимо!

– Ты что, остолбенел? – дернул его за рукав Педро. – Вспомнил, как признался падре на исповеди в ереси?

– Оставь свои шутки, Педро. Давай займемся сеньором Гонсалесом.

Сантьяго отряхнул рукав самого скромного из всех своих платьев, словно сбрасывая невидимую грязь, и двинулся в лавку. Она занимала весь первый этаж, представляла собой на первый взгляд беспорядочное нагромождение шкафов и подвесных полок, набитых всяческим морским снаряжением. Квадранты, астролябии, песочные и солнечные часы, компасы, буссоли, траверсы, толстые фолианты, свернутые в трубку карты, ящички, шкатулки, мешочки, тщательно схваченные у горла ленточками разных цветов.

Правая часть лавки была пуста, в ней вплотную к большому окну стоял внушительных размеров стол с распяленной на его поверхности недорисованной картой. Баночки с красками и кисти в медном стакане предусмотрительно располагались на другом конце столешницы. Мужчина средних лет, с плотной шевелюрой, крупным, слегка горбатым носом и решительно выдвинутым вперед подбородком, сидел, склонившись перед картой, и осторожно водил по ней тонкой кисточкой. Ни на звяканье колокольчика над дверью, ни на самих вошедших он не обратил ни малейшего внимания.

– Это Гонсалес? – шепотом спросил Сантьяго. – У него вполне благородная внешность.

– Я не знаю, кто этот картограф, но он точно не Перейра, – тихо отозвался Педро.