Он попытался заговорить, но распухшее от соленой воды горло не пропустило ни единого звука, а онемевший язык ощущал лишь слабое пощипывание. Потом сделал еще попытку.

– Рассвет приближается, – прохрипел наконец Себастьян, но тело неподвижно лежащего рядом Флинна ничем не отличалось от окоченевшего трупа.

Над серыми водами обезумевшего океана постепенно светало, но несущие ненастье черные тучи продолжали отчаянно сопротивляться приходу нового дня.

В своем яростном безумии море теперь казалось еще ужаснее. Каждая глянцевато-серая гора с развевающимся, похожим на султан этрусского шлема гребнем на вершине, высоко вздымаясь над утлым плотиком, на несколько секунд прикрывала его от злобного ветра, потом скользила вниз, обрушиваясь сама на себя в хаотическом реве и грохоте мечущейся водной массы.

И каждый раз люди на плотике плотно прижимались к доскам палубы и тупо ожидали удара в страхе быть навсегда погребенными в этой белой пучине.

Один раз плотик взлетел особенно высоко по наклонной плоскости штормовой волны, и Себастьян смог осмотреть плотик. Холст паруса, веревки, кокосовые орехи и все остальное жалкое имущество, которое им удалось собрать, смыло. Обезумевшее море оторвало многие доски настила, обнажив металлический каркас плота, сорвало обшивку, остались лишь какие-то пропитанные влагой лохмотья. Из семи человек, спасшихся на плотике и еще вчера надеявшихся добраться до суши, остались только сам Себастьян, Флинн, Мохаммед и еще один, а остальные трое пропали, их поглотила ненасытная морская пучина.

Потом их снова накрыло, плот завертелся и заплясал на волнах, – казалось, еще совсем немного – и он перевернется и пойдет ко дну.

Себастьян первым почувствовал перемену – поведение волн изменилось: они стали круче, шли одна за одной и гораздо ближе друг к другу. Потом сквозь неистовый шум шторма донеслись новые звуки: казалось, где-то через неравные интервалы стреляет пушка, причем каждый раз с разным зарядом пороха. До него вдруг дошло, что он слышит эти звуки уже давно, но только теперь они проникли в его усталый, измученный мозг.

Себастьян поднял голову – каждый нерв его существа противился этому движению. Огляделся, но кругом перед ним раскинулось лишь бесконечное море в виде ряда надвигающихся серых водяных стен, ограничивающих его кругозор всего пятьюдесятью ярдами. И все же этот нестройный звук – бум, бу-бум, бум – раздавался теперь все громче и настойчивей.

В невысоких и хаотично пляшущих волнах плотик вдруг снова подхватило, высоко подбросило, и Себастьян вдруг увидел землю, да так близко, что можно было рассмотреть четкие очертания пальм, вытянувших от ветра в одну сторону свои мечущиеся, словно в панике, ветви. Он увидел сероватый в утренних сумерках, низкий берег, а за ним, чуть подальше, поднималась водянисто-голубая полоска возвышенности.