– Черт побери, вот зараза! – взревел Флинн.

– Проклятье! – вторил ему Себастьян.

Дельфин метался то в одну сторону, то в другую, словно золотистый воздушный змей под сильными порывами ветра, вся его стая рассыпалась в разные стороны, но на глубине десяти футов оказалось, что рана его смертельна.

Себастьян бросил весло и принялся стаскивать с себя рубаху.

– Что ты делаешь? – строго спросил Флинн.

– Попробую достать его.

– Ты с ума сошел. Кругом акулы!

– Мне так хочется есть, что я готов и акулу сожрать, – ответил Себастьян и нырнул в воду.

Через тридцать секунд, пыхтя и отфыркиваясь, он с торжествующей улыбкой и нежно прижимая к груди мертвого дельфина, показался на поверхности.

Присев на корточки вокруг искромсанной туши животного, они ели тонкие полоски дельфиньего мяса, приправив их выпаренной на солнце солью, и разговаривали.

– А что, я, бывало, и за худшее мясцо платил по гинее, – сказал Себастьян и тихонько рыгнул. – Мм… прошу прощения.

– Согласен, – проворчал Флинн с набитым ртом и маслеными от пресыщения глазками окинул голого Себастьяна. – Хватит тебе хвастать своими причиндалами, надевай штаны, пока кто-нибудь об них не споткнулся.

Флинн O’Флинн медленно, очень медленно пересматривал свою первоначальную точку зрения касательно деловых качеств Себастьяна Олдсмита.

17

Гребцы уже давно потеряли всякий энтузиазм и махали веслами, реагируя разве что на посулы Флинна применить к ним физические меры воздействия да видя в глазах пример, который подавал им Себастьян, – уж он трудился, не зная усталости. Тоненький слой жирка, покрывавший его мышцы, давно уже был сожжен, и пропеченное солнцем тело могло теперь состязаться стройностью со скульптурами Микеланджело, особенно когда он наклонялся, опускал весло в воду и тащил его на себя.

Уже шесть дней гребли они поперек течения, постепенно сносящего их на юг. Шесть дней стояло безветрие, безжалостно палило солнце, поверхность океана была совершенно гладкой, и вот наконец настал день, когда, уже под вечер, океан стал похожим на бесконечное ровное полотно зеленого бархата.

– Не может быть, – проговорил Мохаммед. – Похоже на то, что, как говорится, «два ежа занимаются любовью под одеялом».

– Вот это да! – сказал Себастьян и, не прерывая размеренного ритма гребли, повторил эту фразу.

Себастьян упорно продолжал осваивать язык суахили, и там, где ему не хватало способностей, он брал усердием. Мохаммед гордился своим учеником и восставал против любой попытки своих подчиненных взять на себя смелость посягнуть на его положение главного учителя.