Она повернулась, подошла ко входной двери, но тут снова остановилась и обернулась.

– Это касается и тебя тоже, Флинн O’Флинн. Я буду ждать у двери с дробовиком в руках. Ступишь ногой на веранду, пока не протрезвеешь, буду стрелять.

– Да погоди же ты, Роза, он вовсе не пьян, прошу тебя, выслушай, – завопил Флинн, но дверь с проемом, затянутым москитной сеткой, с шумом за ней захлопнулась.

Флинн, неуверенно покачиваясь, постоял перед ступеньками веранды, какое-то время казалось, что он настолько безрассуден и способен испытать на практике угрозу дочери. Но нет, Флинн был еще не настолько пьян, чтобы рискнуть.

– Женщины, – печально посетовал он. – Да защитит нас от них милость Господня.

Он повел свой маленький караван вокруг бунгало к самой дальней из круглых хижин. Она была скудно обставлена кое-какой мебелью – это на случай изгнания и ссылки из главного здания, что случалось довольно регулярно.

19

Роза O’Флинн закрыла за собой входную дверь и устало прислонилась к ней спиной. Подбородок ее медленно опустился на грудь, она закрыла глаза, чтобы удержать навернувшиеся горячие слезы, но одна слезинка успела просочиться и, дрожа, повисла на ресницах, как гладкая, блестящая виноградина, но долго удержаться не смогла и шлепнулась на каменный пол.

– Ох, папочка ты, папочка, – прошептала она.

Роза не раз уже повторяла эти слова за долгие месяцы щемящего одиночества. Позади длинная вереница бесконечно тянущихся дней, когда она отчаянно искала, чем ей занять свои руки, чем занять свои мысли. А также ночей, когда она запиралась одна в своей спальне с заряженным ружьем возле кровати, лежала и чутко прислушивалась к звукам африканского буша за окошком. В такие минуты Роза боялась всего, даже преданных слуг, которые громко храпели со своими родичами в маленьких хижинах позади бунгало.

Каким нескончаемым, каким томительным было ожидание возвращения Флинна. Днем она то и дело поднимала голову и чутко прислушивалась, надеясь услышать приближающееся пение трусящих вдоль долины носильщиков. И с каждым часом в груди ее ширился страх, а вместе с ним росло и негодование. Она очень боялась, что отец больше никогда не вернется, ей было обидно, что он оставил ее одну так надолго.

И вот он вернулся. Вернулся пьяный и грязный, да еще с каким-то придурком и негодяем… В своей отчаянной, резкой отповеди она выплеснула перед Флинном весь свой страх, всю обиду и негодование. Роза выпрямилась и оттолкнулась от двери. Безучастно прошла по затененным, прохладным комнатам, в изобилии устланным звериными шкурами, обставленным грубой, сработанной местными мастерами мебелью, добралась до своей спальни и упала на кровать.