Вдруг Себастьян открыл глаза, и Роза виновато отдернула руку. Взгляд его серых глаз был мутным и рассеянным, как у только что родившегося щенка, и в груди Розы вдруг что-то шевельнулось.

– Прошу тебя, продолжай, – заплетающимся языком произнес он.

Жар мешал ему говорить отчетливо, тем не менее Роза удивилась, слушая тембр и интонацию его голоса. Она в первый раз услышала, как он говорит, и голос его был совсем не похож на голос какого-то негодяя или бандита. Секунду поколебавшись, она бросила быстрый взгляд на дверь хижины, убедилась, что они здесь одни, протянула руку и погладила ему щеку.

– Ты хорошая… хорошая и добрая, – пробормотал он.

– Ш-ш… – с укором предупредила она, что ему лучше молчать.

– Спасибо тебе.

– Ш-ш! Закрой глаза.

Веки его дрогнули и закрылись. Себастьян глубоко и прерывисто, почти судорожно вздохнул.

Кризис налетел неожиданно и совершенно потряс его – так мощный порыв ветра сотрясает попавшееся ему на пути дерево. Температура стремительно подскочила, он метался в кровати, корчился всем телом, старался сбросить с себя груз многочисленных одеял, и Розе пришлось позвать на помощь жену Мохаммеда – в одиночку справиться с Себастьяном она не могла. Обильное потоотделение промочило тоненький матрас насквозь, и на земляном полу под кроватью даже образовалась лужица. Себастьян то и дело вскрикивал, что-то бессвязно бормотал: его одолевали горячечные видения.

И вдруг, как по мановению волшебной палочки, кризис миновал, и Себастьян внезапно затих. Совершенно обессиленный, он лежал неподвижно, и только неглубокое, едва заметное дыхание указывало на то, что в его организме еще теплится жизнь. Роза попробовала рукой его лоб: температура спала, но от девушки не укрылось, что малярия окрасила кожу Себастьяна желтоватым оттенком.

– В первый раз всегда тяжело переносится, – сказала жена Мохаммеда, отпуская его закутанные одеялом ноги.

– Да, нянюшка, – отозвалась Роза. – Принеси-ка тазик с водой. Его надо помыть и переменить одеяла.

Ей уже не раз приходилось иметь дело с больными или ранеными мужчинами – слугами, носильщиками, стрелками и, конечно же, с собственным отцом. Но теперь, когда няня сняла с больного одеяла и Роза принялась вытирать влажной тряпицей тело лежащего без сознания Себастьяна, ее вдруг охватило странное, необъяснимое чувство неловкости, даже некоего страха, смешанного с едва сдерживаемым волнением. Она почувствовала горячий прилив крови к щекам и быстро наклонила голову, чтобы няня не увидела ее раскрасневшегося лица.

Кожа на плечах и на груди Себастьяна, куда не попадали палящие солнечные лучи, была белая, мягкая и гладкая, как отполированный алебастр. Под ее пальцами она казалась упругой, плотной и эластичной, что пробуждало в Розе чувственность, и это вызывало у нее странное беспокойство. Когда она поняла, что не столько обтирает его фланелевой тканью, сколько ласкает его выпуклые крепкие мышцы под бледной кожей, девушка спохватилась, движения ее сразу стали более резкими и деловитыми.