Но под злостью ее на отца, неудовлетворенностью жизнью скрывалось нечто иное – некое беспокойство, неопределенная, беспричинная тоска, бесцельная жажда чего-то такого, чего она и сама не могла понять. В ее жизни это было нечто совершенно новое, лишь за последние несколько лет она постепенно пришла к осознанию этого чувства. Прежде она была вполне счастлива, довольствуясь обществом своего отца, поскольку иного не знала и, следовательно, не имея возможности общаться с другими людьми, не очень-то и скучала. Она принимала это как естественный ход событий, ей казалось, что это нормально – оставаться большую часть времени одной, если не считать жены старого Мохаммеда, заменившей ей мать, юную португалочку, которая умерла, давая ей жизнь.

Землю, на которой она живет, Роза знала и понимала, как живущий в трущобах ребенок знает и понимает город. Это была ее земля, и она любила ее.

А теперь все стало меняться. И в этом бездонном океане совершенно новых для нее ощущений Роза была как корабль, оставшийся без руля и без ветрил. Она стала не в меру болезненно-чувствительной, остро переживала свое одиночество, и ей было страшно.

Робкий стук в заднюю дверь поднял ее с кровати, и в груди затеплилась надежда. Злость на отца давно успела остыть – теперь, видно, он решил предпринять первую попытку прозондировать почву: не пригласит ли она его в дом без того, чтобы подвергать испытаниям его гордость.

Роза быстро ополоснула лицо в стоящей рядом с кроватью фарфоровой умывальной чаше, перед зеркалом привела в порядок волосы и пошла открывать дверь.

За дверью стоял, шаркая подошвами и заискивающе улыбаясь, старый Мохаммед. Перед своенравной Розой этот человек испытывал, наверное, ничуть не меньший благоговейный страх, чем перед самим Флинном. Поэтому у него словно камень с души свалился, когда он увидел на ее лице улыбку.

– А, это ты, Мохаммед, старый ты плут, – сказала она и весело шлепнула его по макушке.

– Надеюсь, вы хорошо себя чувствуете, Маленькая Долговласка?

– Хорошо, Мохаммед, хорошо… я вижу, и ты неплохо.

– Господин Фини просит тебя прислать одеяла и хинин.

– Это еще зачем? – нахмурившись, быстро спросила Роза. – У него что, лихорадка?

– Нет, не у него, это у Манали, его друга.

– Ему плохо?

– Ему очень-очень плохо.

Глубоко враждебное чувство, охватившее Розу при первом знакомстве с Себастьяном, слегка дрогнуло. В ее девичьем сердце родилось присущее каждой женщине непреодолимое влечение помогать всякому страждущему, раненому или больному, пусть даже такому грубому и грязному типу, какого она увидела в Себастьяне.