– Что, разве не красивая?

– Позови Манали. Скажи, чтобы шел немедленно.

Через десять минут Себастьян, которого Роза наконец-то признала ходячим больным, вошел в хижину, где его бурно приветствовал Флинн:

– Садись, садись-ка, мой мальчик. У меня есть для тебя подарок.

Себастьян неохотно повиновался, не отрывая взгляда от лежащего на столе и накрытого куском ткани предмета. Флинн наклонился и сорвал с него ткань. И затем такими же церемонными движениями, какими архиепископ Кентерберийский венчает голову короля короной, он поднял и почтительно возложил на голову Себастьяна шлем.

Шлем был покрыт черной эмалью, сиял глянцевым лаком, а под подбородком Себастьяна тяжело свисала золоченая цепь. Наверху головного убора восседал вскинувший крылья и в неслышном и грозном клекоте раскрывший острый клюв, готовый вот-вот взлететь орел.

Потрясающе красивая вещь, что и говорить. Столь совершенная, что Себастьян и сам был потрясен, правда шлем этот налез ему до самой переносицы, и глаза Себастьяна едва виднелись из-под выступающего вперед козырьком края.

– На пару размеров больше будет, – признал Флинн. – Но можно подложить на макушку материи, и встанет повыше.

Он отошел на несколько шагов и слегка наклонил в сторону голову, оценивая результат:

– Бэсси, мальчик мой, ты их всех сразишь наповал.

– Зачем все это? – с беспокойством спросил Себастьян, глядя на него из-под стального шлема.

– Увидишь. Главное, старайся не очень кивать.

Флинн повернулся к Мохаммеду, который, стоя у двери, воркующим голосом восхищенно что-то бормотал.

– А одежда? – спросил он.

Мохаммед повелительно махнул рукой носильщикам, и они потащили в хижину коробки, которые несли на себе всю дорогу из Бейры.

Видно было, что Парбху, индиец-портной, поработал на славу. Задача, поставленная перед ним Флинном, задела его за живое, ведь в душе он всегда ощущал себя настоящим художником.

Через десять минут Себастьян смущенно стоял в центре хижины, а Флинн с Мохаммедом медленно кружили вокруг него, с восторженным самодовольством оценивая результат.

Кроме массивного шлема, который теперь, когда между черепом и сталью подложили кусок в несколько раз сложенной ткани, сидел достаточно высоко, Себастьяна нарядили в небесно-голубой китель и брюки-галифе. Манжеты кителя были оторочены желтым шелком – полоска того же самого материала в виде лампасов украшала и галифе, – а высокий воротник был расшит металлической нитью. Черные сапоги со шпорами так больно жали ему пальцы, что Себастьяну приходилось стоять, обратив носки внутрь, а лицо его от растерянности и замешательства стало пунцовым.