Флинн робко постучал в дверь комнаты для гостей, досчитал до пяти и вошел.

– Тебе что-нибудь нужно? – ласково проговорила Роза, сидя на кровати в ногах Себастьяна.

– Добрый день, добрый день, – несколько смущаясь, промямлил Флинн. – Добрый день, – зачем-то добавил он.

– Ну что, ищешь себе собутыльника? – не удержавшись, съязвила Роза.

– Побойся Бога, нет, конечно! – воскликнул Флинн, искренне напуганный столь несправедливым обвинением.

Дело в том, что Роза не раз совершала набеги на тайные запасы Флинна, и количество джина у него в последнее время серьезно поубавилось, как и желания с кем бы то ни было делиться им.

– Я просто хотел узнать, как у нашего гостя дела, – продолжил Флинн и перевел внимание на Себастьяна. – Ну как себя чувствуешь, старина Бэсси… а, мальчик мой?

– Спасибо, уже гораздо лучше, – ответил Себастьян.

И действительно, лицо у него было оживленное и даже веселое. Свежевыбритый, наряженный в одну из самых лучших ночных рубашек Флинна, он возлежал на чистейших простынях, как древнеримский император во время пиршества. Возле кровати стоял низенький столик, а на нем ваза с букетом красного жасмина, по всей комнате были расставлены и другие цветочные подношения – все эти цветы, кстати, срезала и расположила своими ручками лично Роза O’Флинн.

Кроме того, Роза и ее нянька так усердно пичкали больного разными вкусностями, что он заметно прибавил в весе, и болезненные желтоватые пятна на его щеках сменились розовым румянцем. Флинну даже стало немного досадно смотреть, как балуют Себастьяна, носятся с ним, как с племенным жеребцом на конюшне, в то время как самого Флинна едва терпят, – и это в его собственном доме!

Аналогия, вполне естественно возникшая в голове Флинна, породила дальнейшую цепочку мыслей, и ему стало совсем не по себе. Жеребец! Флинн внимательно поглядел на дочку и обратил внимание, что платье на ней белое, с прозрачными рукавами, когда-то принадлежавшее ее матери, – этот наряд Роза обычно прятала подальше и берегла, надевала его за всю свою жизнь, возможно, всего раза два, не больше. И боже же ж ты мой, ножки-то, ножки… она же всегда ходила по дому босиком, а теперь? Щеголяет в покупных лакированных туфельках! А в черных ее, лоснящихся волосах цветок бугенвиллеи! А на кончике длинной косы, обычно небрежно повязанной кожаным ремешком, красуется шелковая ленточка! Однако! Флинн O’Флинн никогда не был человеком чувствительным, но тут вдруг заметил в лице дочери странный, незамечаемый прежде отсвет некоей целомудренной серьезности – выражение, которого раньше никогда не было, – и ощутил в груди необычное для него чувство, столь незнакомое, что он никак не мог бы назвать его отеческой ревностью. Однако Флинн понял, что чем раньше он спровадит отсюда Себастьяна, тем для него будет лучше.