– Дай тебе бог здоровья, мой мальчик, – искренне поблагодарил его Флинн и откупорил бутылку.

Уже на следующее утро так и не съеденный крокодилами Себастьян достал почти все утонувшие вещи, включая добычу, и отряд двинулся в Лалапанци пешком.

И вот теперь заканчивалась последняя стоянка, совсем скоро они будут в Лалапанци… Нетерпение Себастьяна все возрастало. Скорей бы уже оказаться дома, увидеться с Розой и малышкой Марией. К вечеру они должны быть на месте.

– Ну хватит, Флинн. Пора выдвигаться.

Он выплеснул из кружки остатки кофе с гущей, отбросил в сторону одеяло и обернулся к Мохаммеду и носильщикам, расположившимся вокруг другого костра.

– Выступаем! – крикнул он им. – Собирайтесь.

Через девять часов, когда уже начинало смеркаться, он взял последний подъем и остановился на самом верху.

Весь этот день горячее желание поскорей добраться заставляло его шагать шире других, и он оставил Флинна и тяжело нагруженных носильщиков далеко позади.

Теперь Себастьян стоял один и, ничего не понимая, смотрел на дочерна обгоревшие развалины Лалапанци, откуда кое-где еще к небу поднимались струйки дыма.

– Роза! – крикнул он – это был, скорее, невыносимо режущий ухо вопль страха. Как безумный, он бросился вниз. – Роза! – кричал Себастьян, шагая по обгорелым и вытоптанным лужайкам.

– Роза! Роза! Роза! – троекратно ответило ему эхо, отразившись от вздымающейся за домом скалы.

– Роза! – снова крикнул он и, что-то заметив среди кустов на краю лужайки, бросился туда.

Это была старая нянька, она лежала мертвая, и черная кровь запеклась на ее ночной рубашке в цветочках.

– Роза!

Себастьян развернулся и побежал к сожженному дому. Когда шел по веранде, под ногами клубились еще теплые облачка пепла.

– Роза!

Он переступал через упавшие на пол гостиной балки, и голос его гулко отдавался от стен опустевшего дома со сгоревшей крышей. Здесь стояла отвратительная вонь горелой одежды, волос и дерева – он чуть не задохнулся, и голос его звучал сдавленно и хрипло:

– Роза!

Жену он нашел в выгоревшей кухне и сначала подумал, что она мертва. Сгорбившись, она сидела на полу, прижавшись спиной к потрескавшейся и почерневшей стене. Обгоревшая ночная рубашка на ней была изорвана, скрывающие лицо беспорядочные космы засыпаны белым пеплом.

– Дорогая моя… О, моя дорогая…