Флинн поймал его на мушку и, намереваясь попасть в живот, перевел ее ниже, сделав поправку, необходимую в положении стрельбы сверху вниз. Осторожно нажал на курок, выбрал люфт и выстрелил. Винтовка злобно тявкнула, отдача ударила в плечо.

Не веря собственным глазам, Флинн увидел, как пуля подняла облачко пыли у самых ног аскари. Чистый промах с дистанции четыреста ярдов, после того как он тщательно вымерил прицел. Вот это да… кажется, он стареет.

Флинн лихорадочно передернул затвор, но аскари уже успел, на бегу стаскивая с плеча свою винтовку, юркнуть в укрытие, под защиту колючего кустарника, и следующая пуля Флинна без толку пропала в густом сушняке.

– Да черт же тебя побери! – заорал Флинн, но голос его потонул в раздавшемся кругом грохоте выстрелов. С обоих склонов его стрелки открыли огонь прямо по плотной толпе людей, заполонившей долину.

На несколько секунд до смерти перепуганные лаем «маузеров» рабочие из местных жителей неподвижно застыли в той позе, в какой каждого из них застигло нападение: одни склонились к гигантским колесам; другие согнулись, натягивая веревки; третьи – подняв вверх нож, чтобы обрубить ветку; четвертые – просто глядя, как трудятся остальные. И все вместе подняли головы к склонам долины, откуда им грозили невидимые винтовки Флинна. Но вдруг кто-то один издал ужасный вопль, который тут же потонул в гомоне тысячи глоток.

Совершенно забыв про приказ Флинна бить только по вооруженным аскари, его люди слепо палили в массу людей, толпящихся возле колес, пули с отвратительным звуком вонзались в человеческую плоть – «шлеп, шлеп, шлеп» – или с воем и визгом отскакивали рикошетом от камня и наносили людям страшные раны.

И тогда рабочие бросились наутек. Подобно мощному потоку воды, они понеслись по долине, увлекая за собой и бойцов-аскари в их мелькающей среди людской массы военной форме – так вода влечет за собой мусор и случайные предметы.

Лежа в своем углублении рядом с Флинном, Роза тоже вела огонь. Женственные руки ее с длинными, чувствительными пальцами смотрелись на винтовке неестественно, она то и дело передергивала затвор так, словно работала челноком перед ткацким станком, сосредоточенно наблюдая, как сплетаются нити смерти там, куда смотрит ее мушка, а губы непрерывно шевелились, словно заклинание, повторяя одно только имя, ставшее для нее боевым гимном:

– Мария! Мария!

С каждым новым выстрелом это имя снова слетало с ее обветренных губ.

Вставляя в магазин очередную обойму, Флинн искоса посмотрел на дочь. Даже в эту минуту горячего возбуждения он переживал острое беспокойство, когда видел ее лицо. В глазах ее горело безумие слишком долго сдерживаемого горя, безумие тщательно лелеемой ненависти.