До самой этой минуты Флинн был все еще убежден, что стрелять не станет. Он пришел, чтобы всего только посмотреть на него разок, но, увы, эта мысль оказалась тщетной, как обещание алкоголика сделать всего только глоточек. Флинн уже чувствовал затеплившийся у него в мозгу огонек безумия, пламя которого разгоралось все жарче, охватывая весь организм, наполняя его, как сосуд вином. Пламя уже подступило к горлу… Флинн попытался удержать его там, но, помимо собственной воли, руки его уже поднимали винтовку. Вот приклад уперся в плечо. Тут Флинн вдруг с удивлением, словно со стороны, услышал чей-то голос – этот голос столь отчетливо прозвенел по всей роще, что цикады мгновенно умолкли. Это был его собственный голос, он сам завопил наперекор сознательному намерению.

– Ну давай же, давай! – кричал он.

И слон рванул с места в карьер. Прямо на него, как черная скала, оторванная от горы взрывом динамита. Он видел этот бросок через прицел винтовки, видел, глядя на мушку, которая твердо застыла в самом центре бугристого лба старого самца, между его глазами, где в основании хобота пролегла глубокая поперечная складка кожи.

Прогремел оглушительный выстрел и, отражаясь от толстых стволов хинных деревьев, рассыпался на тысячу отголосков. Слон был убит наповал. Ноги его подогнулись, увлекаемый вперед силой инерции, он полетел кувырком, как мощная лавина из костей, мяса и длинных бивней.

Флинн, как ловкий матадор, тремя быстрыми прыжками отскочил в сторону, однако один бивень все-таки настиг его. Он ударил его в бедро с такой силой, что Флинна отшвырнуло на двадцать футов, винтовка, вращаясь, выскользнула у него из рук, он шмякнулся на землю, покатился по мягкой, устланной толстым слоем всякого сора и лиственного перегноя почве и застыл, нижней половиной туловища вывернувшись под немыслимым углом к верхней. Его хрупкие, старые кости переломались, как тонкий фарфор, шар бедренного сустава выскочил из гнезда, а кости таза полностью раздробило.

Лежа лицом вниз, Флинн даже слегка удивился, что не чувствует никакой боли. Он ощущал лишь, как зубчатые края костей скребутся один о другой, при малейшем движении глубоко впиваясь в мышцы, но никакой боли не чувствовал вообще.

Медленно, подтягиваясь на локтях вперед, Флинн пополз к туше старого самца, а за ним по земле волочились уже бесполезные ноги.

Наконец дополз и одной рукой коснулся пожелтевшей колонны бивня, который его изуродовал.

– Ну вот, – прошептал он, поглаживая гладкую его поверхность так же нежно, как мужчина в первый раз прикасается к своему первенцу-сыну. – Ну вот, наконец-то ты мой.