Этот эндшпиль начался почти через год после падения Антиохии. Проведя в пути еще много трудных месяцев, армии крестоносцев с боем прорвались на юг вдоль Левантийского побережья и в июне 1099 г. появились на Иудейских горах, где поднимали вокруг себя облака пыли, хором распевали гимны и плакали от радости, наконец оказавшись на Святой земле. Преградить крестоносцам путь в священный город должен был шиитский наместник Иерусалима Ифтихар аль-Давла, подчинявшийся фатимидскому халифу и его визирю (что-то вроде премьер-министра) в Каире. Задача как будто была не слишком сложной: любой приехавший сегодня в Иерусалим может сразу заметить, что город расположен вдали от крупных природных водоемов, с одной стороны защищен глубокой Иосафатовой долиной (долина Кедро) и окружен крепостными стенами, соединенными с отвесными каменными стенами огромной платформы, на которой стоит Иерусалимский храм[539]. Однако аль-Давла не сумел воспользоваться этими оборонными преимуществами. Он также оказался отрезан от подкреплений, которые могли прийти к нему из Египта. Между тем к крестоносцам в начале лета весьма своевременно прибыли подкрепления и осадные орудия, доставленные небольшим флотом генуэзских галер. В сочетании с неудержимым рвением осаждающих этого оказалось достаточно, чтобы решить исход дела.

Осада продолжалась месяц. 15 июля 1099 г. армия крестоносцев прорвала оборону стен Иерусалима в двух местах. Так же как год назад в Антиохии, они ворвались внутрь и предали город мечу. Даже стоявшие на стороне христиан хронисты не смогли представить этот ужас в благоприятном свете – в описываемых ими сценах виделось предвестие Апокалипсиса. Наместник аль-Давла сдал город и сбежал. За его спиной воины-пилигримы, претерпевшие множество лишений за четыре года военных походов, перевернули Иерусалим вверх дном, грабя и убивая с животным остервенением. «Одних язычников милосердно обезглавили, других, пронзив стрелами, сбросили с башен, а третьих, подвергнув долгим пыткам, сожгли в пламени, – писал Раймунд Агилерский. – На улицах и в домах высились горы отрубленных голов, рук и ног. Пешие и конные на ходу попирали трупы»[540]. Вторя зловещим пророчествам Откровения Иоанна Богослова, летописцы упоминали, что кое-где кровь доходила «до колена всаднику и по уздцы лошади». Они преувеличили, но не сильно. Сотни иудеев были сожжены в синагоге. Тысячи мусульман оказались в ловушке на Храмовой горе (Харам аль-Шариф) у мечети Аль-Акса: одни были убиты, другие покончили с собой, бросившись вниз с крутых стен. Когда известие об этих зверствах достигло аббасидского халифа в Багдаде, «на глазах у него выступили слезы, а сердце пронзила боль»[541]. Многие придворные халифа пришли в ярость, и по крайней мере один из них винил во всем суннитско-шиитский раскол, ослабивший единство уммы до такой степени, что франки (аль-ифрандж, как называли всех выходцев с Запада образованные мусульмане того времени) смогли завоевать их священные земли. Однако, увы, им оставалось лишь скрежетать зубами и сыпать проклятиями. Несмотря ни на что, дерзкий план Урбана II нанести удар по Византии и Иерусалиму сработал. «Франки» пришли на Восток. И оставались там почти двести лет[542].