На то, чтобы закончить «Триумфы», у Петрарки ушло почти двадцать лет: работа была завершена лишь в начале 1370-х гг. К этому времени он поселился в Италии, где обычно проводил время в Падуе или в расположенной по соседству загородной резиденции в Аркуа. Петрарка поддерживал тесные связи с папским двором, и, хотя он одобрял далеко не каждого занимавшего престол понтифика, его очень обрадовали известия, что в 1367 г. папство начало возвращаться в Рим из «авиньонского пленения»[927]. Увы, он не успел дожить до окончательной реставрации папского престола в Риме – он умер за своим письменным столом в Аркуа за день до семидесятилетия 19 июля 1374 г. Рассказывали, что он словно бы заснул, положив голову на рукопись Вергилия. Вергилий был (и остается) особенно тесно связан с Данте, жившим на поколение раньше Петрарки. Впрочем, это не так важно. И Данте, и Петрарка были выдающимися итальянскими писателями XIV в. и по праву занимали место в одном ряду с античными предшественниками, которыми оба горячо восхищались. На плечах этих двух гигантов позднее поднялись многие великие художники и писатели эпохи Возрождения.

Оглядываясь на жизнь Петрарки примерно через пятьсот лет после его смерти, швейцарский ученый Якоб Буркхардт заявил, что может точно указать, в какой момент начался Ренессанс. Это была суббота, 26 апреля 1326 г., когда молодой Петрарка и его брат Герардо решили подняться на гору Ванту недалеко от Воклюза – эта горная вершина высотой почти 2000 м сегодня известна как один из самых сложных этапов на маршруте велогонки «Тур де Франс». По словам самого Петрарки, он с детства мечтал подняться на нее и узнать, какие виды открываются сверху. Ни тот факт, что это была «крутая гора со скалистыми и почти неприступными утесами», ни суровые предупреждения старого пастуха, советовавшего им убираться подобру-поздорову, не смогли разубедить братьев. Они начали восхождение[928].

Очевидно, это был крайне тяжелый подъем, но они продолжали упорно двигаться вперед. Во время трудного восхождения и спуска Петрарка размышлял о сочинениях святого Августина. Впоследствии он писал, что это открыло ему важность самосозерцания и физических усилий как источника религиозного откровения. «То, что можно найти внутри, [люди] ищут снаружи», – писал он. Согласно Буркхардту, это озарение и мысль взойти на гору лишь для того, чтобы оказаться ближе к природе, никогда не приходили в голову никому до Петрарки, но все следующие поколения уже воспринимали обе эти концепции как нечто само собой разумеющееся[929]. Это, по словам историка, и делало Петрарку особенным.