Контракт не обязывал ван Эйка жить при дворе и постоянно находиться при герцоге Филиппе – у него была собственная студия, куда периодически заглядывал Филипп. Во многих важных случаях они действовали сообща, поскольку работа ван Эйка была связана с политическими амбициями Филиппа, и герцог глубоко ему доверял. С самого начала ван Эйк выступал в роли дипломата для тайных поручений: в 1426 г. его отправили с миссией, обозначенной в записях герцога как «паломничество», – возможно, на самом деле он отправился в Арагон, чтобы обсудить с королем Альфонсо V брачные перспективы и отправить на родину портреты потенциальных невест[939]. Известно, что в 1428 г. он выполнял точно такое же тайное поручение в Португалии, и в результате этой поездки тридцатилетняя португальская инфанта Изабелла стала третьей женой Филиппа. При португальском дворе ван Эйк, вероятно, написал два портрета инфанты на холсте – оба были отправлены в Бургундию, чтобы герцог мог решить, нравится она ему или нет. Судя по всему, ван Эйк отлично справился со своей задачей, поскольку в конечном итоге брак Филиппа и Изабеллы состоялся. Успехи на службе принесли ван Эйку не только солидное денежное вознаграждение, но и дружбу и восхищение Филиппа. Ко времени заключения Аррасского договора в 1435 г. Филипп стал крестным отцом у первого ребенка ван Эйка и его жены Маргарет и дал художнику 700-процентную прибавку к жалованью – вполне обоснованную, как сказал Филипп своим разгневанным бухгалтерам, поскольку «мы не нашли бы другого человека, который бы нам так нравился, непревзойденного к тому же в своем искусстве и науке»[940]. Такова была сила человека с кистью.

К этому времени, опираясь на поддержку Филиппа, ван Эйк действительно достиг вершины развития своего таланта. В Национальной галерее в Лондоне висит портрет, вероятно изображающий его самого – мужчину средних лет с несколько суровым лицом, в замысловатом красном шапероне. Портрет отличается поразительной живостью: изумительная игра света и тени подчеркивает увядшую кожу, морщины на лице натурщика и мерцающие блики в его глазах. Для той эпохи это был настоящий прорыв. Ван Эйк достиг творческой зрелости в тот период, когда плоские, идеализированные иконописные формы человеческого портрета, характерные для средневекового искусства, начали уступать место как раз такому, гораздо более реалистичному стилю, в котором богатые переливы цвета создавали удивительное ощущение глубины. Подобно Петрарке, считавшему, что поэзия способна пролить свет на жизнь души, художники XV в. пытались запечатлеть в портретах внутреннюю истину, саму суть человека. В 1430-х гг. ван Эйк с каждой картиной поднимал эту концепцию на новый уровень.