— Хорошо, — кивнул Михал, — ну, а пока я хочу все-таки вытащить Самуля из его любимых лесов, а то совсем в медведя превратится! Уже второго гонца посылаю к нему. Хочу, чтобы помог воевать против Хованского.

— Да уж, Хованский от одной его фамилии бежать будет до Смоленска, — усмехнулся Богуслав, даже не подозревая, насколько его слова окажутся пророческими.

— И последнее, — Михал остановился, повернулся к Богуславу, но опустил голову, не решаясь смотреть ему в глаза, — меня очень волнует судьба Аннуси, Анны Марии Радзивилл.

— В каком смысле? — нахмурившись, насторожился Богуслав.

— Ты, Богуслав, откровенно не прав в отношении своей воспитанницы. Ты ее любишь. Это я знаю. Любишь, но боишься своей любви и скрываешь ее и от Аннуси, и от себя самого. Что в результате? Ты отшиваешь женихов одного за другим. Да, Михал Пац не пара ей. Тут ты прав. Но ведь тебя никогда никто не устроит. В тебе кипит жгучая ревность, — Михал только сейчас поднял глаза на кузена, ожидая бурю гневных эмоций с его стороны. Но Богуслав стоял абсолютно молча и мирно слушал, слегка склонив голову, словно раздумывая.

— Девушке пора замуж, — продолжал Михал, — с твоей ревнивой опекой она может не получить вообще никого. Подумай. Решись хоть на что-нибудь.

— Хорошо, — Богуслав неожиданно улыбнулся и потрепал Михала по плечу, как бы говоря: «Все будет добра!»

— Что значит «хорошо»? Ты что, просто успокаиваешь меня или…

— Или! Не хвалуйся, братко. На следующей неделе, а может, даже раньше, я пошлю к Аннусе своего надежного человека с маленьким, но очень важным подарком.

— С каким?

— Угадай.

— Мне хотелось бы, — Михал явно волновался, аж пот выступил на его чистом высоком лбу, — чтобы это была красная бархатная шкатулочка с обручальным золотым колечком.

— Ты ужасно догадлив! — засмеялся Богуслав.

— Нет, ты серьезно? Ты это сделаешь?

— Так, мой милый Михаська! Дзякуй, что натолкнул меня на мысль! — лицо Богуслава сияло. — Сегодня у тебя все получается. Сегодня твой день, пан виленский каштелян!

— Ну, виншую, Богусь! Наконец-то! — Михал крепко обнял кузена, а из его глаз брызнули слезы, слезы радости за двоюродного брата, слезы, которыми он оплакивал свою первую, безнадежную любовь. Как много стоило Михалу сказать Богуславу то, что он сказал только что! Как много он над этим думал! Но Богуслав полагал, что его кузен плачет от чистого счастья. Слуцкий князь, смеясь, хлопал Михала по спине ладонью:

— Ну-ну! Тише! И не жми меня так! Задавишь!.. Ты мне лучше ответь, мудрец, найдется ли в Речи Посполитой священник, которым я буду humanissime exceptas (очень хорошо принят — лат.), который благословит нас?