Антонид промолчал, зная, что любые возражения приведут к негодованию и новым угрозам. Сначала он гордился назначением на пост военного советника, но должность оказалась фикцией – Сулла сам принимал решения, используя его как марионетку. Однако даже теперь Антонид разделял позицию Суллы. Сенат стремился отстоять свое достоинство и древние привилегии – и одновременно признавал необходимость диктатора для сохранения мира в Риме и его владениях. Все это отдавало фарсом, от которого Сулла довольно быстро устал.

Вошел юноша-раб, поставил на низкий столик чаши с мороженым, поклонился и удалился. Сулла сел, забыв на время о делах.

– Попробуй, отлично освежает в летний зной.

Он взял серебряную ложечку, зачерпнул льда с лимоном и отправил в рот, прикрыв глаза от наслаждения. Вскоре чаша опустела, и Сулла подумал, что надо было заказать побольше. По телу пошла приятная прохлада, раздражение исчезло, мысли успокоились. Он заметил, что Антонид не притронулся к десерту, и снова предложил ему попробовать.

– Мороженое надо съедать быстро, пока оно не растаяло. Но даже если растает, получается прекрасный прохладительный напиток.

Диктатор наблюдал, как Антонид пробует угощение, и улыбался вместе с ним.

Военный советник хотел завершить разговор о делах и отправиться домой, к семье, но не смел уйти, пока Сулла сам его не отпустит, и гадал, как скоро это случится.

– Завтра в курии обсуждаются предложенные тобой кандидатуры магистратов. Их должны утвердить.

Сулла откинулся на ложе и нахмурился:

– Лучше пусть утвердят. Если начнутся проволочки, то, клянусь богами, сенат пожалеет об этом. Я его разгоню, а двери в курию заколочу гвоздями!

Он поморщился и непроизвольно положил руку на живот, слегка поглаживая его в области желудка.

– Если ты распустишь сенат, начнется новая гражданская война, и город опять сгорит, – возразил Антонид. – И все же я верю, что в конце концов ты будешь победителем. Легионы беззаветно преданы тебе.

– Это путь царей, – ответил Сулла. – Он и влечет, и отпугивает меня. Я любил Республику, любил бы и сейчас, если бы ею правили такие люди, какие жили во времена моего детства. Все они ушли, теперь остались мелкие человечки, которые в минуту опасности бегут ко мне в слезах…

Он громко рыгнул и поморщился. Наблюдавший за Суллой Антонид вдруг почувствовал острую боль в желудке. Объятый ужасом, он вскочил и уставился на чаши, стоявшие на столике. Одна была пуста, ко второй он едва притронулся.

– Что такое?.. – спросил Сулла, тоже вставая.

Внезапный приступ боли обжег его внутренности, и он обхватил живот руками, словно пытался загасить начинавшийся там пожар.