– Мой ответ – «нет», сенатор. От клятвы нельзя отказаться.

Катон какое-то время молча смотрел на него.

– Ты не оставляешь мне выбора. Если мой сын должен служить с тобой два года, то я хочу, чтобы он выжил. Мне придется прислать людей. – Он помолчал. – Освобожденных рабов, Рений. Я пришлю их, чтобы они защищали моего сына.

– Когда ты их освободишь, они могут и не захотеть делать то, что от них требуют, – возразил Рений, отвечая сенатору таким же пристальным взглядом.

– Они придут, – повторил Катон. – Несколько человек – таких же беспокойных, как и все вы.

– Они не станут охранять вашего сына, если придут, – сказал Юлий. – Я уже сказал, что не позволю этого.

– То есть ты отказываешь во всем? – спросил Катон задрожавшим от гнева голосом.

Движение во дворе прекратилось: руки солдат потянулись к мечам.

– Если так захотят боги, я верну тебе сына через два года. Это все, – твердо ответил Юлий.

– Учти, Цезарь, если он не выживет… – Катон говорил сквозь стиснутые зубы, больше не притворяясь спокойным. – Лучше прими меры, чтобы он остался цел.

Повернувшись на пятках, сенатор подал знак своим людям отворить ворота, однако их опередили солдаты Перворожденного.

Когда Катон и его люди скрылись из виду, Брут повернулся к Юлию:

– О чем ты думаешь? Сколько из «освобожденных рабов» будут шпионами? Сколько будут убийцами? Ты подумал об этом? Боги, надо найти способ его остановить!..

– Разве ты не хочешь тысячу солдат для Перворожденного? – спросил Юлий.

– Такой ценой? Нет, я, скорее, отдам Герминия отцу… или возьму золото. Если их будет немного, у нас еще есть возможность присмотреть за ними, но тысяча… Половине Перворожденного мы не сможем доверять. Это просто глупо.

– Ты сам понимаешь, что он прав, – вмешался Рений. – Сотня – и то больше того, что я хотел бы принять.

Цезарь посмотрел на обоих друзей. Их не было рядом, когда он рыскал по побережью в поисках римлян, когда нашел своих ветеранов в Греции.

– Мы сделаем их своими, – сказал он, стараясь не обращать внимания на сомнения.

Проспав до тех пор, пока солнце не поднялось над древним городом, Катон встал с ужасной головной болью, от которой не помогло даже горячее вино. Боль пульсировала в висках, когда он слушал Антонида, едва осмысливая сказанное им.