Вильям заторопился, когда колокол пробил шесть, и, обогнав девушку, принялся с новой силой разбирать себе путь. Отвоевав себе место в первом ряду, а Анну оставив за собой, он достиг цели, когда Герберта ещё не вывели.

Публика горячилась от нетерпения, позади слышались крики недовольных задержкой, но в то время из стоявшего за эшафотом здания был выведен осуждённый.

«Видимо, мне придётся взяться за работу редактора более скрупулёзно и очистить текст от мусора. А именно в этот раз описание оборванного, грязного – в общем во всем противного вида одежды и внешности Герберта.»

С ним следовал конвой: священник и пятеро мужчин, в которых сложно было признать солдат и их командира, отличавшихся от собравшихся только имением оружия и более плотной на вид одеждой. Все взошли на эшафот, солдаты встали по краям, священник вышел вперёд, а командир вместе с Гербертом встал за ним. Служитель церкви развернул свиток, всё прошлое время который мял в руке, и прочитал грубым, медленным голосом:

– Герберт Кёрт, подмастерье в лавке мастера Элиота, твой приговор – смертная казнь, путём повешенья, с предварительным отсечением левого уха. Ты признан виновным и осуждён за кражу стада овец у пастуха Иоханна, которым был пойман и предан суду, где признал совершённое деяние. Только что тебе дали возможность очиститься и покаяться; что ты и сделал. У тебя есть право на последнее слово.

– Я всё сказал. – от истощения Герберт не мог громко говорить и лишь не спеша пошевелил ссохшимися губами.

Публика, наполовину состоявшая из пьяных мужчин, оживилась и ликовала. Несколько радостных возгласов послышалось и от Вильяма.

Священник встал в паре метров от петли. Командир подвёл Герберта к высокому стулу и остановил, когда тот хотел на него подняться, в то же время к ним уже шёл палач.

Он вытащил из ножен широкий и, видимо, тупой нож, так как избавляя Герберта от последней раковины, резал её, как мягкий, сминающийся под напором лезвия, хлеб. Осуждённый инстинктивно кричал, страшно визжал, а зрители, ещё более раззадоренные выступившей кровью, с большим энтузиазмом перекрикивали его. Отпилив ухо, палач вложил окровавленный хрящ в связанные кисти Герберта и ушёл, отдавая ножны с вложенным ножом стоявшему у самого края помощнику, пока вор взбирался на стул, поддерживаемый всеми солдатами. Священник начал шептать, а палач вернулся к стулу. Солдаты встали на места, на эшафоте царила тишина, но толпу, предвкушение следующего действия, возбуждало. Герберт блуждал глазами по собравшимся, остановился на одном и опустил голову. Командир кивнул, и палач толкнул стул.