Они ушли. А рыжая женщина просто сидела напротив. Она ничего не делала и улыбалась уголками рта. И от этой чуть заметной улыбки мир получался сложней обычного. У него как бы обнаруживались второй и третий планы.

Молчать стало неудобно. Он, сказал:

– Я где-то вас видел.

Но она ответила:

– Бросьте. Я вас сразу узнала. По вашей статье до сих пор отклики идут.

Именно ей представлялось право «узнавать – не узнавать».

– Что, – спросила она, улыбаясь, – вспомнили?

Он, кивнув, сказал:

– Но тогда у вас был голубой период… Как у Пикассо.

Затем пили «Иршавское», что принесли Пальцев с Севой.

– Это что за вино? – спрашивала Генриетта Николаевна. Она была возбуждена.

– Вам нравится?

– Да, но что это за вино? Возбуждающее или успокаивающее? Я совсем уже собиралась спать.

– Скорее довозбуждающее, неспособное возбудить сонного…

Глаза Пальцева сделались круглыми, как у лемура, а Генриетта напоминала ласку гибким телом. И была в ней этакая прозрачность – голубые глаза, жилки насквозь. Мелкие зубы, губа закушена. Беззащитность и, как у хищников, с виду незаинтересованность. Однако и жестокость во взгляде была, способность тащить крупную жертву, больше её самой.

– Перестраиваем кафедру на современный лад. Меньше делать, больше иметь. Мы – маклаки. В одном месте взяли, в другом перепродаём.

Она говорила и морщилась, будто вынуждена была говорить, а Пальцев поддакивал.

– Понятно, – говорил он, – малыми силами. Это как, если мужикам жаль тратиться и они в скверике у ресторана ждут… Ждут, когда из ресторана появятся подвыпившие девушки, тёпленькие, и их можно брать голыми руками. Затрат никаких. Так?