– Сева, начни.

Сева уже заметно опьянел.

– Кто это? – шёпотом спросила Генриетта.

– Философ местный, философствует обо всем. Представляете, маленький городок и здешний философ. Мысли глобальные, а рядом поросёнок визжит, дрова не пилены.

Генриетта прищурилась.

– Наш он, – счёл нужным вмешаться Мокашов, – и машину знает назубок.

– Какую? Тайоту?

– Обижаете, бортовую, вычислительную.

«Может, Севку пристроить. Севка пока нигде. Из Краснограда он выпал. А Генриетту что-то иное занимает, ей не по себе. Не нравится что-то ей, и жилочка на шее вздрагивает. Хотя в чём только душа держится? А Теплицкий посматривает на официантку и Сева руками машет, как дирижёр».

– Любовь пользуется исключительностью. Она под охраной государства, как вымирающий туранский тигр…

– Ему не следует больше пить, – шепнула Генриетта. – Смотрите, лицо и руки пятнами пошли.

– Сейчас его уведём.

– … Любовь нельзя судить по законам общества…

– А как? – подзадоривал Севу Пальцев.

– Словно ты на необитаемом острове.

– Интересно, – сказал Теплицкий, хотя по лицу его было видно, что думает он наоборот. – Ну, что же выпьем за любовь и не осудим.

– Вот… от любви… – сбился Сева. – … только страдания…

– Так запретим пропаганду любви, как пропаганду войны. Садись, – сказал Пальцев, обнимая Севу за талию.

Сева обиделся.

– Вы, – попросил следующим Теплицкого Пальцев.