…

– Но ведь мать одна, верно?

Николай – давно не испытывал такого страха как сейчас. Он вообще с детства имел очень высокий порог страха, еще в детском садике воспитатели заметили это. Он не испытывал страха, когда вел группу спецназа, свои шестнадцать человек на караван, когда они шли по местам, где на сто километров в любую сторону не найти никого, кто не мечтал бы убить советского солдата, неверного, совершив амаль, усилие на пути джихада и обеспечив себе рай. Он знал, что может быть, если их обнаружат, но не боялся их, он нес сто сорок патронов к винтовке Дранунова и знал – что бы с ним не случилось – это случится не раньше, чем он израсходует их все. Но сейчас – он чувствовал страх и еще такое… мерзкое, очень неприятное чувство.

Саддам повернулся – и те, кто его привел, один за другим стали выходить, пятясь назад. Остался один Кусей – но не выдержал даже он.

– Ты заботился о моей безопасности, русский? – сказал Саддам – говорил, что мне нельзя стоять на той трибуне?

…

– Посмотрим, прав ли ты на сей раз. А пока – ответь мне на один вопрос…

Николай вдруг понял, что с ним. Он чувствовал, что он не прав. Он чувствовал, что совершает предательство. А предательство, чем бы оно ни было обусловлено – было предательством не более того.

Он становился предателем в любом случае. Вопрос был – кого надо предать.

Ждать пришлось недолго.

Вбежал Кусей. У него был автомат на боку, глаза блестели.

– Отец!

Саддам поднял взгляд на него.

– Говори.

Кусей покосился на русского

– Говори при нем – потребовал Саддам.

– Трибуну обстреляли, отец. Маджид убит наповал.

Саддам встал на ноги. Провел руками по усам… он был совершенно спокоен.

– Как это произошло?

– Никто не знает, отец. Была стрельба.