– Отец! Отец!

Тот разразился рыданиями. Папаша Жак стал сморкаться, и даже Фредерик Ларсан вынужден был отвернуться, чтобы скрыть свои чувства. Я же не мог более ни думать, ни чувствовать, словно превратился в какое-то растение. Я был противен сам себе.

После покушения в Желтой комнате Фредерик Ларсан и я видели мадемуазель Стейнджерсон впервые. До этого, так же как я, он настойчиво просил позволения расспросить несчастную, но, так же как мне, ему отказывали. И ему, и мне отвечали одинаково: дескать, мадемуазель Стейнджерсон слишком слаба, чтобы нас принять, и без того утомлена расспросами следователя и так далее. Мы оба чувствовали явное нежелание нам помочь, причем меня это не удивляло, а Фредерика Ларсана – весьма. Версии, правда, у нас были совершенно разные.

Отец и дочь плакали, а я поймал себя на том, что мысленно повторяю: «Спасти ее! Спасти вопреки ее желанию. Спасти, не опорочив. Спасти, но чтобы он при этом молчал».

Кто – он? Убийца! Нужно схватить его и заткнуть ему рот. Но ведь Робер Дарзак дал понять: чтобы заткнуть ему рот, его нужно убить. Это лишь логический вывод из того, что сказал Дарзак. Имею ли я право убить человека, пытавшегося лишить жизни мадемуазель Стейнджерсон? Нет! Но пусть только представится случай – я посмотрю, что он за удалец! Хоть взгляну на его труп, раз уж живым его не поймать!

Но как же объяснить этой женщине, которая на нас даже не смотрит, поглощенная своим ужасом и горем отца, что я готов на все, лишь бы ее спасти. Да, я возьмусь за дело как следует и совершу чудо.

Я подошел к ней, желая с нею заговорить, вселить в нее доверие ко мне; мне хотелось сказать несколько слов, понятных лишь ей и мне, чтобы ей стало ясно, что я знаю, как убийца вышел из Желтой комнаты, что я разгадал половину ее тайны, что я жалею ее от всей души. Но тут она жестом попросила нас оставить ее и сказала, что очень устала и нуждается в отдыхе. Господин Стейнджерсон предложил нам вернуться к себе в комнаты, поблагодарил и проводил до двери. Мы с Фредериком Ларсаном откланялись и вместе с папашей Жаком вышли в коридор. Я услышал, как Ларсан бормочет: «Странно! Странно!» Он пригласил меня к себе в комнату и на пороге, повернувшись к папаше Жаку, спросил:

– Вы хорошо его разглядели?

– Кого?

– Этого человека.

– Еще бы! Большая рыжая борода, рыжие волосы…

– Мне тоже так показалось, – вставил я.

– И мне, – откликнулся Фредерик Ларсан.

Я остался у него в комнате, чтобы все обсудить. Проговорили мы целый час, поворачивая дело и так и этак. По вопросам и объяснениям сыщика я понял, что он – вопреки своим глазам, вопреки моим глазам, вопреки глазам всех – убежден, что человек скрылся через какой-то одному ему известный потайной ход.