Но вот я вошел к ней в спальню, взглянул на нее, а потом на то место, где еще недавно лежало письмо. Конечно, мадемуазель Стейнджерсон забрала его: очевидно, оно предназначалось ей. Но как она задрожала, когда отец поведал ей фантастическую историю о том, как убийца находился у нее в спальне и как мы его преследовали! Было ясно видно, что успокоилась она лишь тогда, когда ей сказали, что каким-то колдовским путем убийце удалось от нас скрыться.

Затем наступило молчание, и какое! Все мы – ее отец, Ларсан, папаша Жак и я – смотрели на нее. Какие мысли о ней рождались у нас в этом молчании? После всех событий – после таинственного происшествия в коридоре и дерзкого прихода убийцы к ней в спальню – мне казалось, что все мысли, начиная от тех, что медленно ворочались в голове у папаши Жака, и кончая рождавшимися у профессора Стейнджерсона, – все их можно было бы выразить обращенными к ней словами: «Ты же знаешь тайну. Раскрой ее нам, и мы постараемся тебя спасти!» Ах, как я хотел ее спасти – от нее самой и от того, другого! Я даже почувствовал, что при виде столь тщательно скрываемых терзаний глаза мои наполняются слезами.

Вот она здесь, носительница аромата дамы в черном, вот наконец я вижу ее у нее в комнате – в той самой комнате, где она не желала меня принять, а сейчас продолжает молчать. После роковой ночи в Желтой комнате все мы ходили вблизи этой скрытой от наших глаз и безмолвной женщины, чтобы узнать, что ей известно. Этот наш интерес усугублял ее мучения. Кто может поручиться, что, если мы все узнаем, вышедшая на поверхность тайна не станет причиной драмы еще более ужасной, чем те, что здесь уже произошли? Кто может поручиться, что это не погубит ее? И тем не менее она чуть не погибла, а мы так ничего и не знаем. Точнее, не знают другие, я же, узнав «кто», буду знать все. Но кто же? Кто? Пока я этого не знаю, мне необходимо молчать из жалости к ней – ведь нет никакого сомнения в том, что ей известно, как преступник скрылся из Желтой комнаты, и все же она молчит. Зачем я стану говорить? Когда я узнаю, кто он, я буду говорить с ним.

Она смотрела на нас, но словно откуда-то издалека, словно нас в комнате не было и в помине. Нарушил молчание господин Стейнджерсон, заявив, что отныне он не покинет комнат дочери. Несмотря на ее категорические протесты, он был тверд и заявил, что переедет этой же ночью. Затем, обеспокоенный состоянием дочери, он принялся выговаривать ей за то, что она встала, потом принялся вдруг лепетать какие-то детские слова, улыбнулся, уже явно не понимая, что говорит и делает. Прославленный профессор вконец потерял голову. Он беспрерывно повторял что-то, что свидетельствовало о смятении его ума – не большем, впрочем, чем наше. Наконец мадемуазель Стейнджерсон просто и нежно воскликнула: