Иван окинул взглядом всех собравшихся и с удовлетворением заметил, что слушали его с интересом и явным сочувствием. Благодаря этому к Пуховецкому, несмотря на все его жалкое состояние, начало медленно, но верно, приходить вдохновение.

– И выкупила она меня, атаман! За сколько – не ведаю, а уж что золотом платили, это точно. Сам видел, как монеты сверкали. Ну а там проще репы пареной: сбежал я от них. Евнух казаку не противник, быстро я его, мерина, в канаву сбросил, а с хозяйкой уж подзадержался, но в меру – чтобы поганые снова не захватили.

Иван видел, что рассказ его вызывает все больше и больше сочувствия у казаков, и сам приходил в то состояние воодушевления, когда ему сам черт был не брат. Он даже попытался подняться, но тут же был прижат веревками обратно к пню, жестоко ободравшись и исколовшись о его сучки и трещины.

– И жалко было такую красотку бросать, а на ров более того не хотелось – сбежал я, братцы! А там уж что… Плутал по степи, как заяц, и голодал, и от жажды мучился. Вдоль речки все шел, а как понял, что нет моих сил, так наверх в степь поднялся: была не была. Там меня ногаи и подобрали, еле живого. Сперва то, как водится: с овцами вместе посадили голого, да есть давали только отбросы, пить же вовсе не наливали.

Такое несправедливое описание ногайского гостеприимства могло особенно привлечь к Ивану сочувствие лыцарства, да так и случилось: раздались крики поддержки и ругательства в адрес бесчеловечных ногайцев.

– Но и я-то не прост, братчики! Говорю мирзе: знаю я, мол, мирза, тайное место, клад – тебе на всю орду твою хватит. Только, говорю, ты пока вели меня накормить, от овец к людям перевести, да горилки, говорю, не менее штофа поставь – тогда и клад тебе выдам! Ну, а ногайцы народ доверчивый – целовал меня мирза чуть ли не в губы, одежды велел самой лучшей ногайской выдать, да и вообще привечал. А клада, лыцари, никакого у меня не было отродясь, разве что у мамки когда леденцы воровал – степной я бродяга, братцы!

Казаки здесь окончательно перешли на сторону Ивана: раздались крики, свист, улюлюканье, одним словом, вся та поддержка, которую вчерашние пахотные мужики могли оказать такому бравому казаку. Чорный, с тем же добродушно радостным выражением, что было на лице большинства его подчиненных, оглядел всех, а затем сказал с неожиданной холодностью:

– Спасительница-то твоя, Ваня, по-другому сказывает.

Иван еще не успел понять, о какой спасительнице идет речь, но вся уязвимость его рассказа тут же представилась Пуховецкому в полной мере. Конечно, с дюжину казаков видели его в Крыму, и стоило одному из них не полениться и рассказать про Ивана, как всеведущему Чорному в один день стало бы известно, что некий пленник ездит по Крыму со знатным московским посольством. А нет ли и здесь, в чорновской ватаге тех, что видели его на Перекопе? Мысль об этом по-настоящему тревожила Ивана. Не говоря уже о том казачишке, что был вместе с москальским посольством… Однако, смысл слов атамана стал доходить до Пуховецкого и это было важнее всех его мысленных построений.