– Ну, что скажешь, Ваня? Ваня… – совсем другим голосом, ласково, обратился Чорный к Пуховецкому – Складно Матрена рассказывает?

– Складно не складно, а все по правде, батько.

– Конечно, складно! Еще бы: вдвоем живым остаться, когда поганые всех православных на стойбище перерезали, да как свиней в одну яму покидали… Может, за складные речи они вас и пожалели, а? Полюбились вы им…

Многие казаки помрачнели при этих словах: видно, живучесть Ивана и Матрены и им показалась теперь, после слов Чорного, странной. Немного помолчав и, не глядя ни на кого, прохаживаясь взад вперед, атаман продолжил тем же ласковым голосом:

– А можно, дочка, и я тебя спрошу кое о чем? Расскажи-ка, как тот хлопец на рынке с татарами ехал? Что же, неужто верхом ехал, да со всадниками?

– Так и было, батько! Только не просто верхом, а ногайками они его перетянули, да держали с двух сторон.

– Хорошо… Эк ты ногайки-то разглядела: не только смышленая, но и глазастая, стало быть. А скажи-ка ты мне, Ваня, ты в седло-то перед телегой пересел, или уже после? И болезнь твоя не помешала ли? А главное, скажи, сокол, давно ли на Перекоп на ров в седле верхом возят? Да еще и с янычарами, не ты ли говорила? Чего же ты теперь про их бусурманскую милость не вспомнила?

Матрена потупилась, а Чорный не дожидаясь ответа ни от кого из них, продолжил, обращаясь к девушке:

– Ну а что же, панночка, сильно он плох был, когда ногаи-то его на степи подобрали?

– Сильно, слабо… Чуть не помер он на степи, да и сейчас нехорош: сам посмотри на него, батька.

– А сама ты, Матрена, за скотиной, говоришь, ходила? Не было ли чего?

– Чего там будет? Навоз почисть, да подои когда… Доила редко, это ногайки сами обычно.

– Ну, и за овцами, стало быть, хаживала?

Матрена недовольно уставилась на Чорного, который смотрел на нее с самым невинным видом.

– Овцы, батько, далеко в степи паслись, версты с три от стойбища. Хотя блеяли так, что и оттуда мы их слыхали. А вот за конями, ходила, бывало – за кобылами да жеребятами, не за боевыми, конечно, батько. С овцами бы было мороки мало: смирные они, добродушные, доить не надо. А вот лошади, батька атаман, те мне задавали жару: то лягнут, то куснут… – Матрена начала быстро стягивать с себя рубашку, желая, вероятно, показать атаману место лошадиного укуса. Казаки заинтересованно придвинулись, а Чорный испуганно замахал рукой.

– Будет, будет, дочка. Ваня, а тебя-то овцы не обижали ли, пока ты с ними-то жил, на степи?

Матрена удивленно поглядела на Ивана. Тот, сидя с отсутствующим взглядом, напряженно шевелил губами, думая, как бы из-за истории с овцами самому не оказаться барашком на заклание у хитроумного атамана. Но тот уже двинулся дальше.