– А как же, Матрена, тех бедолаг зарезали – старух да калеку? Видела ли?

Матрена вынуждена была признать, что свидетельницей убийства крестьян ей быть не довелось.

– Хорошо, а Ваня-то где об ту пору был?

– Где? Да сидел с Чолаком и Сагындыком, горилку ногайскую квасил.

– А это какие же Чолак с Сагындыком? Один лысый, а второй молодой, плечи широкие да нос горбатый черкесский?

– Нет, батька, это два брата-калеки: Сагындык весь переломанный, как Петрушка деревянный ходит. По нему в детстве табун проскакал, а он ничего – выжил. Ну а Чолак сам собой крепкий, да вот на голову… ну, как Сагындык на походку.

Уже не вздох, а вой раздался над толпой казаков, но атаман движением руки успокоил и как будто отвел толпу в сторону.

– Не тот ли это, дочка, был Чолак, который нам могилу христианскую указал, да под пыткой в убийстве признался? И не братец ли его вертлявый, которого мы всем рыцарством по кустам ловили? Молитвы читать мастер. Как собрались резать, так он нам такую обедню пропел… Сидел, говоришь, с ними Ваня?

Матрена потупилась. Атаман же неимоверно быстро утратил благодушие: черные глаза загорелись огнем, он молниеносно выхватил саблю из ножен и резким движением приставил ее к горлу девушки, остановив оружие только тогда, когда оно коснулось уже ее кожи.

– Сидел?! Говори! – взревел Чорный.

– Сидел… – обреченно подтвердила Матрена. И тут же добавила поспешно, как будто слова ее могли что-то исправить:

– Но казаков-то не было на стойбище, батько, это я уж чем хочешь поклянусь. Если были, то где их могилы?

– Еще бы ты их видела – уже спокойно отвечал Чорный. И тут же, словно огретый плетью, атаман взвился и закричал, наклонив перекошенным лицом к Матрене:

– Это крестьян он здесь резал, перед дружками своими новыми выслуживался, а товарищам нашим – старым, испытанным – он, гнида сушеная, еще на степи головы хитростью отсек, и оставил воронью на корм! Лежат сейчас хлопчики голые, мертвые, без погребения, без отходной молитвы…

Теперь атаман и обоим джурам приходилось сдерживать толпу запорожцев уже древками пик и ножнами сабель: как один, все лыцари готовы были броситься на Ивана, осыпая его проклятиями и последними ругательствами. Пуховецкий хорошо понимал натуру атамана, и чувствовал, что последний акт пьесы еще не сыгран, и лучше сейчас промолчать. Так оно и вышло. Немного успокоив свое воинство, Чорный, вновь обретя спокойное расположение духа, обратился к казакам:

– Брате! Нельзя человека, тем более – какого никакого, но казака, без оправдания казнить. Не по нашему это запорожскому закону. Так ведь, пане-товарищи? Вот Матрена говорит, что на Перекопе Ивана видела. А чего же нам, братцы, не спросить товарищей наших, которые в Оре об ту же пору были? Лупынос, Палий! А ну не прячьтесь по кустам, покажитесь перед обществом!