Удивленный вздох пронесся над толпой запорожцев, Чорный тоже принял озадаченный вид, однако два джуры, менее атамана способные к лицедейству, казалось, стояли с равнодушными лицами.

– Да… а любопытно было, на царевича-то посмотреть! Ну а потом ногаи напали: москалям-то хоть бы что, отбились, а мне стрела в ногу попала – теперь вот хромаю, да и гноится. Ну а пока свалка шла, меня ногай один поперек седла и приспособил, и в орду отвез. Кровью чуть не истекла, да поганые травки знают – шаманка их меня подлечила. Зря вы ее, чертовку, прибили: она свое дело знала. Там я, в кочевье, и была пару дней, а потом и Ваня появился. Сначала голый почти был, в одних лохмотьях, ну а потом по ногайскому обычаю нарядили его – все же гость. Ну да не в шаровары, поди, а во что было. Почему не в ясырь его определили, а гостем почитали – того не знаю. Вроде обычай у них такой, что кого на степи найдут в одиночку, то в плен не берут, а гостем зовут. А этот, видать, так худ был, что и поганые пожалели.

Девушка с явным сожалением оглядела отощавшую, изжаренную солнцем фигуру Пуховецкого, который, после всех его мытарств, и правда, выглядел не слишком внушительно, несмотря на добротную ногайскую одежду. Ивану не очень польстила такая оценка его достоинств, но сейчас это прекрасно шло к делу.

– Да уж одно точно – что никакой он не бусурман. И не убивал никого – а и некого было убивать. Тут ясыря было две старушки, калека, да я. Тех троих перед походом ногаи прирезали, а меня оставили, вроде как про запас. А казаков в их стойбище не бывало, разве что до того как меня привезли – но тогда и Вани тут не было. Вот и весь сказ…

– То-то он водил нас, сучий корень, по болоту полчаса зря! Кому прятать нечего – путать не будет. Да и бежать-то ему от своих для чего? Казак от казака не бегает! А вот кто своих товарищей обворовал, да на верную смерть привел, тот… – на удивление громко и гневно воскликнул вдруг Чорный, потрясая сжатой в кулак рукой, словно почувствовав, что рассказ Матрены поворачивается в ненужную ему сторону, и желая перехватить внимание слушателей. Ему это вполне удалось.

Пуховецкому понравился рассказ Матрены, а особенную радость у него вызвало то, что девушка решила не упоминать о царственном происхождении Ивана, о котором он, под хмелем да не в добрый час, имел неосторожность ей признаться. То ли она сочла это пьяной похвальбой, о которой и поминать не стоит, то ли умолчала умышленно, то ли приберегла до времени – было неясно, однако это было очень на руку Ивану, избавляя его от необходимости выпутываться еще и из этой лжи.