Складно говорить Афанасий умел всегда, вот и сейчас его речь убаюкивала, привлекала к себе своей разумностью и дальновидностью. Да и Матвей лучше многих знал, что, слаба ли или сильна московская пехота, а только одной конницей с поляками и татарами много не навоюешь. Но отправляться в глубокий тыл, возиться там с лапотными мужиками, и это сейчас, когда так успешно идет наступление и так много впереди боев, где можно себя проявить. В конце концов, не он ли первый русский рейтарский полковник? Исчезни он сейчас, и как обрадуется все московское дворянство из сотенных полков тому, что не может, как ни крути, русский человек с нехристями в немецком строю служить. И попробовал, де, тут один, сынчишка боярский, да и тот быстро голову сломал. Но оказаться первому русскому полковнику поротым и в тюрьме – это, пожалуй, было бы еще худшей рекомендацией молодым дворянам для поступления в немецкие полки.

– Подумаю, – буркнул Матвей, и пошел обратно в деревню.

Прямо на окраине Артемонов увидел то, чего и ожидал, отправляя черкас в расположение полка. Два казака, расположившись по-хозяйски, как они и всегда и везде это делали, на завалинке заброшенной избы, всего в десятке саженей от съезжей, играли в зернь с тремя рейтарами сотни Хитрова. Такая игра и сама по себе была строжайше запрещена, тем более на войне, а уж куда более строго карался проигрыш выдаваемых из казны доспехов и оружия. Пара кирас, карабин и шишак уже стояли на стороне казаков, а их довольный вид не оставлял сомнений касательно того, кто же выигрывает. Матвей разозлился, но одновременно и обрадовался, поскольку все давно копившиеся внутри него злость и раздражение могли теперь получить вполне законный выход. Увидев приближающегося офицера, рейтары смешались и попытались прикрыть собой сам игровой стол, а также и проигранные вещи, но казаки по-прежнему сидели и смотрели на Артемонова выжидающе, хотя и с каким-то фальшивым добродушием.

– Во фронт! – скомандовал Матвей, и рейтары охотно выстроились в линию, прикрыв ей склад проигранного вооружения, в отличие от спокойно сидевших на месте казаков.

– Игра в зернь запрещена. Кто начал игру? Кто?!

– Твое добродие, мосцепане! Вроде бы, и не мы начали, как-то оно само пошло, и пошло…

– Встать!

– А я и встану. Только с чего бы, пане-добродию, тебе нас ведать? У нас и свои полковники есть…

Матвей пнул столик с фигурками, а следующим движением от всей души съездил рукоятью сабли по усатой роже одного из казаков. Тот упал, и стал отползать в сторону, а его товарищ быстро побежал в сторону деревни, громко высвистывая какую-то сложную трель. Обыгранные рейтары вмиг обрели боевой дух, натянули на себя кирасы и разобрали оружие, с которым уже успели проститься, и принялись, за отсутствием другого противника, лупить, чем под руку попадется, поверженного казака. Пока Артемонов унимал это безобразие, со стороны деревни показалось десятка с два фигур в шароварах и с торчащими вверх чубами, которые стремительно приближались к рейтарам. Как в дурном сне, повторялось то, что уже было пару дней назад с Матвеем, и Артемонов успел подумать, что стоит им и сейчас побить черкас, как непременно именно он и хитровские рейтары будут обвинены во всех смертных грехах. Пропадать зря, однако, не хотелось, и московиты приготовились к бою. Подбежав шагов на пятьдесят, черкасы, без особой, впрочем, надежды на успех дали по рейтарам залп из пистолетов. Матвей притворился, что ранен, упал на одно колено, и когда трое или четверо казаков подбежали, чтобы с ним разделаться, он подсек двоим голени, третьего проткнул снизу саблей, а с четвертым, успевшим отскочить в сторону, приготовился биться. И Матвей, и казак, сделали по паре выпадов, глядя на которые Артемонов должен был признать фехтовальные способности противника, но тут же и деревня, и луг, и далекий лес медленно поплыли перед ним, как будто падая куда-то в сторону. Матвей, в полусне, понимал, что падает вовсе не деревня, не луг и не лес, а падет он сам, и падет так медленно лишь потому, что кто-то сзади ударил его по голове чем-то тяжелым – так в молодости часто доводилось падать Матвею на серый лед реки во время кулачного боя. Потом видел Артемонов и совсем странные вещи: как будто, к дерущимся подбежал стольник Ордин, и принялся, с удивительной скоростью прыгать из стороны в сторону так, что казаки и не знали где и ловить разбушевавшегося воеводу. При каждом прыжке, однако, Афанасий Лаврентьевич непременно поражал одного из противников, сам оставаясь неуязвимым. Не понимая уже толком, видит ли он это вправду, или ему только кажется, Матвей окончательно погрузился во тьму.