У Артемонова все закипело внутри. Хорошо же было, воюя несколько дней, потеряв брата и самому чуть не погибнув, получать подобную выволочку. Тем более тяжело было на душе от того, что Матвей и сам понимал, что, в общем-то, заслужил ее. Действительно, он не разобрался в положении и атаковал атаманский отряд, который – кто их поймет? – может, и правда не хотел сопротивляться. А в более опасное место, на болото, отправил мало людей, да и тем толком не объяснил, что их может там ждать, и что им следует делать. К Долгорукову мало почтения проявил, сущая правда. Но кому охота будет выяснять, что выполнение просьбы Долгорукова стоило бы Матвею куда дороже, как особенно это выяснялось сейчас, когда засевшие в деревне казаки оказывались верными царевыми слугами. В споре ближнего боярина и князя с городовым боярским сыном правый и виноватый известны заранее. И, тем не менее, Артемонов был зол. Война – дело запутанное, на ней все может случиться, и разве по злой воле устроил все это Матвей, а не став жертвой военной неразберихи? Кому, как не худородному Ордину, самому пробивавшемуся с самых низов дворянской лестницы, понимать, что если по каждому княжескому капризу да при каждой ошибке карать рядовых воевод, то и воевать некому станет?

– Чего же прикажешь, Афанасий Лаврентьевич? – выпрямившись, спросил Матвей.

– Ничего не прикажу, царского указа про тебя пока нет. Только ты теперь к своим рейтарам не ходи, и ничего им не приказывай – еще неизвестно, в каком чине и где тебе теперь быть. Да иди себя в порядок приведи, полковник, разит как из винного погреба. Все, будь здрав!

Покрасневший от злости Артемонов выскочил на улицу, по дороге отпихнув в сторону какого-то возившегося в сенях с бочкой нерасторопного мужика. Последняя фраза Ордина, да еще и при шакале Илларионове, была уже просто подлостью. Да и вообще, до чего же он все-таки, при всем своем уме и знаниях, мелкий и двуличный человечек, возмущался про себя Матвей. Столько вместе выпито, столько друг другу сказано, в том числе и нелицеприятного для всех высоких князей и бояр, и вот, стоило одному из тех вельмож приподнять бровь, и стоило запахнуть, хотя бы и совсем слабо, царской немилостью, и Ордина как подменили. Пусть опала, пусть царский гнев – но неужели верному боевому товарищу нельзя было сказать об этом по-человечески? Неужто от того, что стольник повел бы себя как дворянин, а не холуй, так ли сильно пострадали бы его служебные дела? Ведь Ордин полюбился царю, как говорили, как намекал и он сам, именно за свою прямоту и бесстрашие. Видимо, думал Матвей, всякая прямота хороша до тех пор, пока не начнут давить человеку на спину возложенные на него чины и почести, а от них он сгибается, а то и виться начинает червяком по земле. Испугавшись этой мысли, Артемонов стал про себя разбирать свои собственные поступки, совершенные после того, как откровенные разговоры с царем вознесли его из безвестности на полковничью высоту – не стал ли и он превращаться в такого же червяка? Ноги сами куда-то несли не замечавшего ничего вокруг Матвея, и вынесли его на ту поляну, где несколько дней назад сидел он с Афанасием и Григорием Котовым, беззаботно празднуя повышение по службе. Как и настроение Матвея с той поры, погода сильно изменилась в худшую сторону. Было серо, сыро и холодно, серым было не только небо, но и отражавшая его вода речки, и ветви елей. Остановившись у обрыва, Артемонов краем глаза заметил сидящую на пеньке неподалеку худощавую фигуру. Это был ни кто иной, как Афанасий Ордин, который как-то смог оказаться здесь раньше быстро шагавшего Матвея.