Как вольных людей с неясным прошлым, так и даточных крестьян было здесь, как и в любом солдатском полку, великое множество: только половину рядовых и урядников составляли городовые дети боярские, да и то настолько безродные и бедные, что рядом с ними и Матвей Артемонов выглядел почти думным боярином. Однако производство в офицеры посадского человека и пахаря, обещавшее обоим в скором будущем дворянство, мимо грезивших таким служебным ростом боярских детей, могло вызвать много косых взглядов и их неизбежное следствие – поток челобитных полковому воеводе, да и повыше того. По этой причине Артемонов выдавал Якова за сына стрелецкого сотника, а Митрофана – за беспоместного сына боярского Новгородской земли, и, хотя и с кряхтением, скромное дворянство матвеевой роты приняло такое назначение. Выбрал же Иноземцева и Наумова Матвей в свои ближайшие помощники не только за их способности и разумное поведение, хотя это и было для дела важным, но еще и желая избежать местничества и соперничества, которое неизбежно возникло бы, назначь он поручиком и прапорщиком хотя бы самых худородных дворян. Те непременно начали бы выяснять родословную Матвея, где служили и в каких битвах отличились его предки, и, разумеется, вывели бы, что их собственный род ничем не хуже рода Артемоновых, а, раз так, с чего бы Матвею ими ведать? К тому же, служба в солдатах для дворян сама по себе казалась уроном чести, и шли на нее, тем более в рядовые, лишь из желания выслужиться, и не имея для этого другой возможности. Такое рассуждение было вполне разумным, ведь именно на немецкие полки, включая и солдат, было в последние годы в первую очередь обращено внимание царя. Играло немалую роль и жалование – небольшое, но выплачивавшееся точно в срок. Остаться же в рядовых после нескольких месяцев службы было бы сущим кошмаром для детей боярских, и они смотрели на немногочисленные полковые офицерские должности, как оголодавшие волки на заблудившихся овец, но при этом получение такой должности казалось каждому из них лишь началом славного воеводского пути. Таких честолюбивых мыслей были совершенно лишены Иноземцев с Наумовым, для которых их нынешнее положение превосходило любые посещавшие их ранее несбыточные мечты, мериться родовой честью с капитаном роты им также не могло прийти в голову, и поэтому для Артемонова они были идеальными подчиненными: надежными, рассудительными, и не только исполнительными, но и с жадностью искавшими любую возможность себя проявить. Сейчас Матвей с удовлетворением наблюдал, как шустро и слажено Яков и Митрофан выполняют его поручения, и думал, что, случись им пережить этот поход, дворяне их них получатся совсем не плохие. Впрочем, наблюдение за солдатами роты самого Артемонова не требовало больших усилий, поскольку на каждые полтора-два десятка служивых приходился въедливый сержант или капрал из тех самых рвущихся к офицерству боярских детей. Если дворяне, считавшие подобную черную работу недостойной себя, или просто не подготовленные к ней всей своей прошлой жизнью, еще могли отлынивать, лениться и ругаться втихаря на капитана, то даточные и вольные работали не за страх, а за совесть. Родившиеся и выросшие в нищете и грязи, похоронившие по полдюжины своих маленьких братьев и сестер и побывавшие сами не раз на грани жизни и смерти, проводившие все светлое время каждого дня в беспросветной и, главное, зачастую бесполезной из-за прихотливости северной природы работе, они рассматривали свое попадание в войско как большую удачу и возможность для еще больших жизненных успехов. Работа по рытью шанцев не казалось им слишком тяжелой, и, если бы не постоянная бескормица, сырость и грязь, они и вовсе бы воспринимали это занятие как своего рода развлечение. Сложнее было с солдатами других рот, для которых Артемонов не являлся, в общем-то говоря, начальником, и которые не могли не чувствовать ехидного и равнодушного отношения собственных командиров к этой службе. Но, стараниями Иноземцева с Наумовым, и они работали неплохо, хотя и имели свойство куда-то исчезать с течением времени.