В первые недели по возвращении Анне, однако, было не до того, чтобы «заправлять папой». У её сына Джонни развилась острая железистая инфекция, и его положили в военно-морской госпиталь в Бетесде на курс лечения новомодным средством – пенициллином. И Джонни всё ещё лежал там и 29 марта, когда Рузвельт отбыл на несколько недель для восстановления на воды в Уорм-Спрингс, штат Джорджия[84]. Оттуда он звонил Анне по телефону ежедневно. Позвонил и вечером 11 апреля. «Привет, девочка, – сказал он. – Как там Джонни?» К великому облегчению Анны, сын наконец пошел на поправку. Отец в ответ на это радостное известие сообщил, что и сам на следующий день планирует барбекю, благо чувствует себя получше, – и голос его звучал вполне бодро и жизнерадостно. Единственная проблема, по его словам, была в том, что он там всенепременно переест, а доктор Брюэнн будет по этому случаю брюзжать, но он твердо решил «вкусить радости сполна!»{732} Кто бы сомневался, подумала Анна, знавшая доподлинно, что там же, на водах в эти дни находится и Люси Мерсер. Она же её, Люси, лично туда и призвала{733}.
На следующий день, не успела Анна пробыть в военно-морском госпитале в Бетесде и двадцати минут, как в палату её сына вошел главный врач и хмуро сказал: «Миссис Бёттигер, внизу ждёт моя машина, проедемте в Белый дом»{734}. Рузвельт рухнул. Она ехала по Висконсин-авеню, а в голове бешено кружился целый водоворот мыслей. Это то же самое, что случилось с президентом Вудро Вильсоном после инсульта? Отец утратил дееспособность и не сможет и далее служить? Он всегда боялся чего-то подобного{735}. Как только машина остановилась у Белого дома, Анна опрометью метнулась наверх, в гостиную матери. Элеонора уже успела надеть траур{736}.
Её отец умер. Умер за две недели до начала конференции в Сан-Франциско, учредившей Организацию Объединённых Наций, так и не дожив до осуществления своей великой и славной мечты – вопреки всей решимости лично там присутствовать.
В два часа ночи 13 апреля Кэти с удивлением услышала трезвонящий на весь Спасо-Хаус телефон. Его пронзительно-весёлые трели по неуместности были сравнимы с вторжением незваного гостя на тайное собрание.
Дни по возвращении были насыщены событиями. Гарриманы принимали и развлекали Клементину Черчилль, которая, наконец, поборов аэрофобию, отважилась прибыть в Советский Союз с визитом доброй воли в качестве председателя Фонда помощи России Британского общества Красного Креста. Не успела она отбыть в Ленинград, как на смену ей прибыл в Москву на переговоры югославский лидер Иосип Броз Тито. Аверелл и Кэти, само собой, были приглашены на все подобающие подобной встрече на высшем уровне празднества{737}. Этой же ночью Гарриманы принимали гостей, собравшихся на проводы из Москвы на родину их коллеги-дипломата Джона Мелби – того самого, который вместе с Кэти ездил в Катынский лес. Вашингтон его отозвал для участия в подготовке Сан-Франциской конференции Объединённых Наций. А отходную ему устроили не только в знак уважения к коллеге, но и чтобы выпустить пар, скопившийся за восемь крайне напряжённых недель{738}.