Гарриман доподлинно знал, что слабо сформулированные президентом риторические вопросы на Советы эффекта не произведут. Глядя на падение Румынии и Польши и выслушивая жалобы американских военнопленных на подлости со стороны Красной армии, он понял, что ничто, кроме жестких встречных мер, не остановит Советы от исполнения ими заветного желания подмять пол-Европы под себя. «Если мы не предпримем ничего действенного, – предупреждал он Рузвельта 2 апреля, – <…> Советское правительство придёт к убеждению, что они могут принудить нас к принятию любого из их решений. <…> Мы можем получить кое-какие временные трудности, но, если мы будем твёрдо стоять на своём, я останусь доволен, поскольку это единственный путь к сохранению нами надежды прийти к согласию с этими людьми на разумной основе взаимных уступок. <…> Мы добьёмся от них признания ими нашей точки зрения лишь в том случае, если покажем им конкретно, что [иначе] пострадают их собственные интересы»{752}.

Отношения между Востоком и Западом вступили в фазу острого кризиса на той неделе, когда Сталиным овладела параноидальная мысль, будто американцы пытаются вести тайные переговоры с нацистами о заключении сепаратного мира. Связано это было с событиями конца февраля, когда высокопоставленный командующий частями СС в северной Италии изъявил желание сдаться американцам. Те отнеслись к такой возможности скептически, сомневаясь в её легитимности, но согласились провести с ним переговоры на нейтральной территории в швейцарском Берне с целью прозондировать истинные намерения мятежного командира. Из-за ложных донесений советской разведки Сталин ошибочно решил, что нацисты ведут в Берне переговоры о капитуляции на Западном фронте сугубо на милость американцев, – и обвинил Рузвельта в предательстве советского доверия. После обмена серией резких нот мозги у маршала Сталина встали на место, и кризис благополучно разрешился.

И Рузвельт снова ступил на скользкий путь высокого доверия и протянул Советам руку дружбы. Рано утром 12 апреля – ровно через восемь недель по возвращении Гарриманов из Ялты в Москву – посол получил от президента текст послания Сталину. Рузвельт отправил его накануне днём по местному времени из Уорм-Спрингс, Джорджия. Ознакомившись с этой телеграммой в кабинете при спальне, Гарриман ясно увидел, что президент хочет сообщить адресату, что считает бернский инцидент исчерпанным. Было, однако, в этом послании Сталину одно предложение, стоявшее вовсе особняком. «Не должно быть, ни при каких обстоятельствах, взаимного недоверия между нами, – написал Рузвельт, – но и мелким недоразумениям подобного рода места в будущем не будет»{753}.