Покончив с отправкой на родину американцев, Советы занялись устройством бучи в соседней Румынии. Они сфабриковали якобы «народное» восстание, свергли через него премьер-министра Николае Радеску и посадили в Бухаресте новое коммунистическое правительство, нагло поправ «Декларацию об освобождённой Европе»[85], подписанную ими же тремя неделями ранее в Ялте.

Ну и конечно, как и предсказывала Кэти, новое польское правительство стало для Аверелла истинным кошмаром. Люблинское правительство Советами «реорганизовано» не было. Вместо выполнения этого пункта соглашения они не только включили всех его ключевых членов в ядро якобы нового правительства, но ещё и отказались включить хоть кого-то из польского руководства в Лондоне и предложенных британцами и американцами кандидатов от польского сопротивления в это «Правительство национального единства». «Люблинское правительство с каждым днём становится всё более Варшавским и единственным владыкой Польши», – предупреждал Аверелл Вашингтон 7 марта{747}. Обещанных Сталиным самое позднее через месяц свободных выборов не предвиделось. К концу марта пошли слухи, что шестнадцать лидеров польского подполья, которых ранее пригласили в Москву на обсуждение состава нового правительства, бесследно исчезли{748}. И, на фоне растущей напряжённости в советско-американских отношениях, у советских сотрудников посольства без всякого предупреждения внезапно отобрали продуктовые карточки{749}.

В Лондоне тем временем Черчилль всё никак не мог смириться с падением британского могущества вкупе с ускользающей перспективой свободы и самоопределения Польши. Не имея рычагов принуждения Советов к сотрудничеству, премьер-министр ранее призвал вмешаться Рузвельта. «Мы присутствуем при великом провале и полном крушении того, о чём договорились в Ялте, – писал он президенту США 13 марта, всего через месяц по завершении конференции. – У нас, британцев, не хватает сил вести это дело дальше. <…> Мы достигли предела возможностей. С того момента, как Молотов увидит, что он от нас отбился и целиком отставил нас от процесса консультаций поляков между собой по вопросу формирования нового правительства, он будет твёрдо знать, что мы теперь смиримся с чем угодно». В который уже раз Черчилль списывал все беды на Молотова, а не на Сталина, но он хотя бы остро чувствовал, что время не ждёт, ибо окно возможностей закрывается{750}.

Однако Рузвельт, обратившись к Сталину от лица западных союзников с вопросами, вызывающими их озабоченность, предпочёл эту проблему сгладить и минимизировать. Боясь поставить под угрозу будущее сотрудничество, президент решил обойтись без прямого обвинения Советского Союза в злонамеренном нарушении буквы и духа ялтинских соглашений. «Пока что мы видим обескураживающе малый прогресс в деле исполнения <…> политических решений, которых мы достигли на конференции, – писал он советскому вождю 1 апреля в послании, преданном тому Гарриманом. – Я искренне озадачен, почему всё так складывается»{751}. Советы же косвенные возражения Рузвельта проигнорировали.