Этот удар, должно быть, сокрушителен для тебя – для всех вас, конечно, – но я знаю, что ты значила для своего отца больше, чем кто-либо, из-за этого ты и принимаешь это ближе к сердцу и переносишь тяжелее. Безмерным утешением для тебя должно быть само то, что у тебя имелась возможность так много времени находиться при нём весь этот последний год. Теперь ты, конечно, ежесекундно осознаешь, какая зияющая пустота образовалась на том месте, где всегда – всю твою жизнь – была великая сила его любящего присутствия. <…>

Люблю вспоминать о том, как неимоверно он тобою гордился. <…> Он мне так часто и с таким чувством говорил обо всём, что ты делала на радость и в утешение ему во время поездки в Ялту. Он сказал, что ты была так невероятна, – и что с тобою всё там было иначе, чем могло быть без тебя. Он рассказал мне о твоем шарме и такте – и о том, как ты всем там полюбилась. Рассказал, какой способной ты оказалась, и какой заботливой, и памятливой – и даже о машинописных подсказках, которые ты оставляла в его номере по утрам и вечерам с напоминаниями о том, какие именно важные дела ему предстоят. Я надеюсь, он и сам тебе всё это успел высказать, – но ведь случается кому-то и забывать лично поблагодарить близкого. В любом случае, ты и так, должно быть, знала, насколько он тебе был признателен, – ведь вы понимали друг друга и без слов.

Ни о каких подобных чувствах Франклин ей даже не намекал. В глубине сердца Анна понимала, что была полезна отцу, а в последние недели его жизни – во многом и вовсе незаменима. И теперь, ознакомившись с изъявлением этих отцовских чувств в пересказе Люси, она, должно быть, почувствовала себя так, будто отец вдруг обратился к ней с последними словами из-за гробовой доски и высказал, наконец, всё то, чего она так и не дождалась от него услышать при жизни.

Мир потерял одного из величайших людей, какие когда-либо только жили на свете, – писала Люси в заключение. – По мне – так наивеличайшего. Он башней высится над всеми. <…> Это печальная неизбежная истина, что ты теперь будешь и страдать соразмерно твоей любви к нему, которая была воистину великой. Никто тебя от этого не избавит. <…> Прости меня за то, что пишу вещи, которые ты и так знаешь лучше меня – и которые для тебя святы, – и не должно было бы их касаться посторонней. Но я вот почему-то себя таковой никак не могу почувствовать и верю крепко, что ты меня понимаешь. <…>

С любовью к твоему мужу – и к тебе – дорогая Анна, потому что ты его дитя и потому что ты – это ты»{763}.

Из всех писем, когда-либо полученных Анной, это, возможно, стало для неё самым значимым. Во всяком случае, она хранила его при себе до конца жизни.