Шла последняя неделя августа, стояла страшная жара. Уиллу не оставалось ничего иного, как лежать, обливаясь потом, на матрасе и слушать голоса солдат. От производимых ими звуков не было спасения, как от мучителей Иова или от галлюцинаций во время горячки. Солдаты отправлялись к коням в стойло и возвращались в дом, проходили через гостиную, топали по лестнице, передвигали мебель в спальнях, громыхали по коридору у него над головой. Как-то раз один пожаловался на плохо закрепленные доски и попробовал поддеть их носком сапога, но тут, к счастью, кто-то – судя по командному тону, офицер – отозвал его. Ополченцы разговаривали, смеялись, ругались, молились и храпели. Иногда кто-то из них вскрикивал от страха во сне.
Сперва Уилл пытался как-то различать их: вот уроженец Ипсвича, вот – Суонси, у того, что помоложе, жена беременна. Но их было так много, что он сбился со счета и в итоге бросил эту затею. Невозможно было определить время суток, за исключением той их части, когда дом погружался в тишину на несколько часов. Но даже тогда Уилл не мог уснуть. Он растягивался, делал отжимания, ходил от стены до стены. Развернуться было практически негде. В остальное время он, лежа на боку, читал при свете свечи Библию, пока не начинали болеть глаза. И постоянно возвращался к тридцатому псалму, как никогда прежде отзывавшемуся в его душе:
Уилл был уверен, что сходит с ума. Даже уже сошел. Он пытался представить, ведет ли хоть еще одна живая душа на земле такую жизнь, как он, и не мог. За какие страшные грехи несет он кару? С какой целью подвергается испытанию?
Шли дни. Дом никогда не пустел. Рассел ни разу не пришел.