Заключение

Заключение

Характеристика русско-японской войны как империалистической и захватнической с обеих сторон, с которой мы начали эту книгу, общепринята в мировой историографии. Сегодня уже мало кто отрицает и факт вероломного (без объявления войны) нападения японцев на русские военные корабли в Корее и Китае как начало этого вооруженного конфликта, и то, что первый выстрел в нем был сделан именно японской, а не русской стороной. Несмотря на это, многие работы современных зарубежных историков, независимо от того, претендует ли данный автор на изобретение очередного «нового взгляда» на русско-японскую войну или нет, имеют выраженную антироссийскую окраску. Говоря о событиях 1904—1905 гг., они в первую очередь подчеркивают российскую экспансию на Дальнем Востоке и лишь затем «вспоминают» об аналогичных устремлениях островной империи. Их излюбленным мотивом снова и снова выступает противопоставление светлого и романтического образа цветущей Страны Восходящего Солнца огромному, кровожадному, коварному и вообще малопривлекательному «русскому медведю». По контрасту с Токио, за официальным Петербургом в зарубежной историографии утвердилась репутация самого «ненасытного империалиста» на Дальнем Востоке[1213]. В результате у читателя может сложиться в корне ошибочное представление, будто дальневосточная политика России начала ХХ в. была более «империалистична», «колониальна» и агрессивна, нежели Японии, и, следовательно, последняя в 1904 г. оказалась вынужденной перейти к активной обороне своих национальных интересов. По словам современного американского автора, русско-японские отношения начала ХХ в. «почти неизбежно вели к Порт-Артуру», поскольку в представлениях японских политиков и в общественной памяти жителей этой страны было живо осознание «вековой российской угрозы»[1214]. Как мог убедиться читатель, в том же предвзятом ключе в современной зарубежной исторической литературе излагались и продолжают излагаться многие конкретные события этой войны.

Антироссийская направленность таких исторических исследований представляется нам в первую очередь отражением, или даже атавизмом настроений, господствовавших в англоязычном мире столетней давности, а также в немалой степени следствием японской пропаганды времен войны, точнее, той ее части, которая предназначалась «на экспорт», вовне дальневосточного региона, и действовала на печатных подмостках Старого и Нового Света. Другими словами, идейно-пропагандистское воздействие Японии образца 1904—1905 гг. дает о себе знать даже по прошествии века – подобно тому, как, по наблюдениям американского исследователя Эдварда Саида, имперское прошлое столетней давности и по сей день окрашивает отношения бывших метрополий со своими бывшими колониями[1215]. Как и сто лет назад, сегодня в японской историографии и среди политиков этой страны (в особенности националистического или «правого» толка) присутствует убеждение в оборонительном и справедливом характере этой войны для Японии, они видят в ней «законный» ответ своей страны на российскую экспансию в регионе[1216]. «Если бы мы проиграли ту войну, – заявил в 1988 г. член японского парламента Хаяси Кентаро, – Япония несомненно потеряла бы свою независимость»[1217].