Несколько ослабевать эта тенденция стала только в последние годы. В своей недавно вышедшей монографии киотский историк Ито Юкио стремится развеять укоренившийся в исторической науке и общественном сознании Японии «миф» о том, что война 1904—1905 гг. явилась вынужденным ответом этой страны на «последовательную экспансию России» в направлении Маньчжурии, Кореи и далее на юг. Ито полагает, что к началу этого вооруженного конфликта в решающей степени привели «ошибки в суждениях российской и японской сторон относительно действий друг друга», в противном случае войны можно было бы и избежать[1218]. То, что политика России в начале ХХ в. всерьез угрожала существованию Японии, другой современный автор называет продуктом «самого дикого воображения» – с точки зрения обеспечения безопасности островной империи, это, по его словам, была «не более, чем превентивная империалистическая война»[1219].

Вступая в вооруженное соперничество с Японией, Петербург смотрел на него лишь как на локальный конфликт, если не как на «карательную» экспедицию и вначале сосредоточил на театре войны едва 8% своих сухопутных сил мирного времени и треть ВМФ. Официальный Токио, со своей стороны, более всего стремился избежать превращения своего регионального конфликта с Россией в затяжную, широкомасштабную войну с участием других великих держав, которые могли вступить в нее на стороне России под влиянием опасений «желтой угрозы», иными словами, – разрастания ее в мировую. Уже по одним этим причинам именовать русско-японскую войну 1904—1905 гг. «Нулевой мировой» невозможно. Между тем, японская пропаганда как внутри страны, так и за ее пределами развивала представления об этой войне как об «одном из самых важных событий в истории человечества»[1220]. Подобные оценки явились отражением того бесспорного факта, что эта война оказала огромное влияние на рост японского национального самосознания. По мнению современных японских исследователей, она обогатила «жителей эпохи Мэйдзи непосредственным осознанием интересов государства как совместной национальной судьбы, и этот опыт, в свою очередь, впервые объединил их в нацию»[1221]. В японской национально-государственной жизни тех лет отчетливо просматривается то сочетание «подлинно народного националистического воодушевления с систематическим, в духе Макиавелли, насаждением националистической идеологии через средства массовой информации, систему образования, административные регламентации и т.д.», на которые Бенедикт Андерсон указал как на типичные для «новых государств»[1222]. В ходе самой войны, на завершающей ее стадии, это самосознание японцев стало трансформироваться в представление о своей национальной исключительности, о Японии как якобы призванной сыграть ведущую роль не только в Азии, но и во всем мире. Учитывая степень зависимости тогдашней японской повременной печати от правительства, историк Сьюзен Макдермид именует этот постулат «одним из фундаментальных положений “официального” национализма», который, по ее мнению, и явился «действительным победителем в русско-японской войне»[1223].