Как стремился показать на страницах этой книги ее автор, основное содержание русофобской пропаганды военных лет составляли надуманные идеи, искусственные схемы и несостоятельные оценки, которые в совокупности представляли собой попытку (используя выражение Бомарше) «облагородить низость средств величием цели». Особенно перечисленные черты оказались характерны для англоязычной повременной печати Запада во главе с лондонской “Times”[1224]. История идейно-пропагандистского русско-японского соперничества в годы войны 1904—1905 гг. показывает, что даже такое «наполнение» пропаганды при ее умелой организации, систематическом ведении и подходящей общеполитической конъюнктуре способно нести в себе мощный идейный заряд, причем как в краткосрочной (как в случае с государствами Запада в 1904—1905 гг.), так и в более отдаленной (применительно к колониальным странам) перспективе.

Мотив о «желтой угрозе» присутствовал в публичных выступлениях некоторых российских деятелей[1225], но в правительственной пропаганде вовсе не был главным – во всяком случае, занимал в ней отнюдь не более «почетное» место, чем рассуждения японцев перед восточной аудиторией о «белой опасности» и угрозе азиатским народам со стороны «тевтонской, латинской и славянской рас». Восприятие дальневосточного конфликта как «столкновения цивилизаций», когда на карту якобы оказалась поставлена судьба человечества и «будущее всего мира», взгляд на войну как на коллизию «белого» и «желтого» миров, особенно характерные для Японии и колониальных стран Азии и Африки, России были совершенно не свойственны. Не приходилось нам сталкиваться и с призывами Петербурга на международной арене к «новому христианскому крестовому походу против языческой Японии», о которых пишет профессор М. Мацумура[1226]. Говоря о таком «походе», этот историк, вероятно, имел в виду работы философа В.С. Соловьева, который еще в 1890-е годы писал о надвигающейся угрозе Европе с Востока и необходимости единения христианского мира для отражения грядущего нового «монгольского нашествия». С началом русско-японской войны подобные мотивы, действительно, звучали в российской пропаганде. Однако эти призывы не получили ни массового распространения, ни поддержки и, как справедливо заметил историк А.В. Ремнев, специально исследовавший этот вопрос, «так и не смогли глубоко проникнуть в народное сознание, застряв на уровне интеллектуальных изысков философов» и «экзотических прозрений литераторов»[1227]. В конкретных условиях 1904—1905 гг. ни о каком подобном «крестовом походе», конечно, не могло быть речи.