Затем Берг подобрался к группе вокруг Гейзенберга, чтобы, делая вид, что изучает уравнения на доске, подслушать, о чем идет речь. Может, Гейзенберг ослабил бдительность и чем-нибудь похвастался? Нет. После короткой беседы несколько старых приятелей увезли Гейзенберга на ужин в знаменитое кафе «Кроненхалле», оставив Берга в холодном лекционном зале. Делать ему было больше нечего, и он отправился на встречу с Флейтой – эмоционально подавленный и все еще не уверенный, правильно ли поступил.

Между тем Гейзенберг был за ужином в приподнятом настроении. Лекция прошла успешно, он был окружен друзьями, а газетная статья о новом наступлении Германии так воодушевила его, что он вслух прочитал ее за столом. «Они снова наступают!» – удивленно воскликнул он. Как обычно рассеянный, он не заметил, что хозяевам было очень неловко.

Позднее на этой же неделе Берг получил второй шанс. Флейта устроил небольшой званый ужин в честь Гейзенберга, и Берг надеялся, что вдали от лекционной аудитории, в непринужденной атмосфере с вином и едой какое-нибудь неосторожное замечание выдаст статус немецкой программы создания ядерной бомбы.

Как и в случае с лекцией, Гейзенберг выдвинул условие и для этой встречи, сказав Флейте, что политика и война – запрещенные темы для разговоров. Для этого у него была веская причина. Через несколько дней после порадовавшей его газетной статьи ситуация в Арденнах обернулась против Германии. Вермахт, конечно, не был разгромлен, но сражение переросло в схватку за каждый метр среди сугробов и ледяных ручьев – долгую и напряженную борьбу, в которой истощенная Германия не могла добиться победы. Надежды на исполнение большой, но и без того казавшейся недостижимой мечты Гейзенберга о патовой ситуации, которая каким-то образом и дискредитирует нацистов, и не позволит союзникам захватить его родину, становились все более призрачными. Кроме того, в том рассаднике шпионов и доносчиков, каким был Цюрих, он не хотел говорить о политике при посторонних. Даже на этом позднем этапе войны нацисты могли его расстрелять за «пораженческие высказывания».

Флейта согласился на требования Гейзенберга, но, как только вечеринка началась, последний осознал всю тщетность этого обещания. Хотя сам Флейта молчал, он не мог контролировать своих гостей: несколько из них загнали физика в угол, засыпая вопросами. Берг подобрался поближе, и, по его словам, беседа с самого начала приняла весьма неприятный оборот. Никто не хотел слушать объяснения Гейзенберга, а когда он начал ныть, что мир демонизирует замечательный народ Германии, другие гости едва не вцепились ему в горло, напомнив, кто именно начал эту войну. Они презрительно усмехались, когда Гейзенберг утверждал, что ничего не знает о евреях и других «нежелательных людях», во множестве исчезающих в Германии. (По правде говоря, он почти наверняка знал, что его драгоценный уран поступает с перерабатывающих заводов, на которых использовался рабский труд женщин-заключенных.) Гости немного остыли, только когда он начал играть на их страхе перед Советским Союзом. Он утверждал, что Германия была единственным бастионом между цивилизованной Европой и ордами красных варваров, жаждущих ее захватить, – такая возможность пугала рядового швейцарца даже больше, чем немецкое вторжение. Но Гейзенберг не был бы Гейзенбергом, если бы под конец не опростоволосился еще раз. Кто-то сказал: «Вы должны признать, что война проиграна». Физик вздохнул и заметил: «Но было бы так хорошо, если бы мы выиграли».