Такая простая мысль сразу оправдала его прегрешение – неверность памяти темноволосой. Ведь ради спасения надо чем‐то жертвовать.

Молодая кровь требовала романтических специй, не желала укладываться в гроб вместе с дорогими воспоминаниями. И он разрешил себе мечтать. Не сразу, только к зиме 1944‐го, когда молчаливая страстная албанка сняла с него пояс безбрачия, добровольно надетый после трагедии в Белостоке. И потом еще он долго себя корил, но уж больно требовательно ныло нутро, не позволяя думать ни о чем другом. В конце концов, это же вредно для дела, когда опытному диверсанту везде чудится распаленная женская плоть. Албанская прелестница как пришла, так и ушла, а Стефани осталась, приходила во сне, садилась на скирду соломы или на овчинный тулуп и рассказывала о себе, об Италии, о старинных роскошных замках и живущих в них легендах или сидела молча, подолгу глядела не своими глазами.

Перед отъездом отец сказал ему странное: «Если я не буду тебя встречать с фронта, помни: на твоих плечах три женские судьбы». Три – это кто? Мать с Дашкой – понятно. А третья? По-всякому выходило, что Стеша.

Война перевалила через советскую границу, и это событие радостным салютом заискрилось в глазах измученных фронтовиков. «Наша земля свободна от гитлеровских захватчиков», – трубили сводки Информбюро. Ура! Свободна! – ликовали рядовые и сержанты, связисты и матросы, пушкари, ветеринары, снайперы и скромные медсестрички.

«Наша земля свободна, скоро победа», – дружно звенели стаканы, и счастливые рты глотали горький самогон, чтобы подсластить свою радость.

Из Албании Артема перебросили в Румынию, а вскоре туда подобрались и советские войска. Закруживший голову древними сказками Бухарест промелькнул как нарядная, но потертая открытка на дне походного чемодана.

– Как у них красиво‐то! Как в Испании. – Артем искал поддержки у сослуживца, бородатого литовца Андриса.

– Да, симпатично. Но не так, чтобы с ума сойти.

– Ты не понимаешь, Андрюха, – не отставал Артем, – я‐то в степи родился, там ничего подобного не встретишь. А тут ни одной простой линии. Богато и со вкусом.

Они смотрели на затейливую пироженку из травертина, с многоступенчатыми карнизами, крошечными цветочными балкончиками и полукруглой крышей над томными каменными девами парадного. Выломанные штакетины открывали глазу неухоженный цветник. Сослуживцы медленно обошли коттедж, останавливаясь, чтобы поглазеть на завитушки по углам. С торца находился еще один подъезд, попроще, из него как раз выносили гроб.

– А в Ленинграде тебе не понравилось? – спросил Андрис, увлекая Артема подальше от чужого горя.