– Ты складно сочиняешь. А кто мне поверит?

– Ха! Разве я сочиняю? Я на голубом глазу. И ты тоже. Время надо выиграть. Потом видно будет. Все равно ее расстреливать вряд ли станут. Просто отправят в лагеря вместе с остальными пленными, там и сама недолго протянет.

– Пленные… Куда девать этих пленных? – Нетрезвые мысли свернули на привычные рельсы.

Евгений не раз видел длиннющие эшелоны, запрудившие железнодорожные узлы. Техника и продовольствие застревали, спотыкаясь об этих каракатиц, армия оставалась голенькой, без снаряжения. А ведь сотни тысяч ртов еще и кормить надо, сторожить. Военнопленных кормить – значит у своих, у советских голодных детей забирать. Это правильно? Возможно, среди них и тот, кто стрелял в Артемку, в его собственного малыша – розовый комок счастья на руках у юной Айсулу. И тот, кто убил Сергея, Вадима, Тимура, – длинный список имен, с кем он уже никогда не выпьет за победу. Злость сжимала челюсти, казалось, мог бы своими руками передушить, вставить рожок в автомат и давить на курок без устали. Но тогда чем он отличается от тех же фашистов, стреляющих в безоружных, в стариков и детей?

– А что прикажешь делать? Отпустить на все четыре стороны, чтобы Гитлер раздал новые автоматы, и они снова пошли стрелять в наших, тех, кто еще худо-бедно в строю? Ни хрена! Голодом морить? С ними так и поступают, честно говоря.

– Ладно. – Евгений подошел к раковине, плеснул в лицо холодной водой. – Ладно, допустим, выиграем время. И в этом случае нет гарантии, что она уцелеет «во глубине сибирских руд».

– Почему? Знаешь, Жень, там тоже живут, если что.

– Но как живут? Это у тебя все сытые, шито-крыто.

– Это мой долг, я тебе уже говорил. Думаешь, я на войну не просился? Знаешь, что мне сказали: ты и так на войне. – Валентин помолчал, разлил водку по стаканам и, не чокаясь, выпил. – И я буду воевать дальше, потому что на мое место всегда могут назначить сволочь, тогда другая история начнется.

– Валек, не могу я допустить, чтобы Полинину дочь насиловали, чтобы измывались над ней. – Евгений заметно охмелел. – Хоть убей, не могу. На преступление пойти могу, убить кого‐нибудь нарочно или невзначай могу, а закрыть глаза на ее судьбу не могу.

– Ну точно романтик. – Сибиряк добродушно рассмеялся. – Понял я тебя, браток, понял. М-да… У всякого своя романтика. Помнишь, я к твоему отцу съездить собирался? На верблюдах покататься.

– За верблюдов! – Цокнули стаканы, с сухим хрустом разломился тонкий шелпек[121], как обычно пополам. – Скажи мне, Валек, а мы победим?

– Ха! – От неожиданности Валентин поперхнулся, долго кашлял, сотрясаясь грузным телом. – Я тебе что – Информбюро?