Ее стали уважать, некоторые приходили пошептаться, посоветоваться, переоценить перелистнутые страницы мирной и свободной жизни.

– Ты же грамотная, я вот тут подумала, что… – И дальше шли несуразные рассказы из быта простых русских баб, в котором дочь итальянского художника ничего не смыслила.

Среди ее товарок по несчастью встречались и образованные, но их Стефани побаивалась: могут раскусить, что‐то заподозрить. Исключением стала Улькар – дочь крупного азербайджанского деятеля, признанного врагом народа.

– Ты где училась? – спросила как‐то Улькар. – У нас в школьной программе эту литературу не преподают.

– Моя мама служила в библиотеке. Я там брала книги, – наврала Стеша.

– Ты потише рассказывай, а то… мало ли. – Красавица пожала плечами и покосилась на развалившихся на нарах баб. – И не служила, а работала… – Она пронзительно посмотрела своими огромными бездонными глазами, как будто пригласила заходить в душу, как в гости.

С тех пор у Стефани наладилась дружба с Улькар. Никаких откровений, никаких жалоб – просто уверенность, что рядом есть неравнодушное плечо. Жизнь неожиданно показалась терпимей.

– Ты молодец, что пересказываешь мудрые книги. В них бесконечная сила, они помогают терпеть, – как‐то похвалила Улькар, – я бы тоже хотела чем‐то помогать.

С тех пор они рассказывали по очереди. Через какое‐то время присоединилась третья рассказчица, четвертая. Оказалось, что мудрые истории всем нужны. В лагерной библиотеке тоже попадались обтрепанные томики, но мало, там царили революционный пафос и социалистическая мораль. Дамы фыркали, а воспитанница римского пансиона брала и читала. В Италии ей таких книг в руки не давали.

Горький и Фурманов, Катаев и Леонов по‐новому знакомили ее с Россией. На страницах их книг картинка получалась вкусная, достоверная, увлекающая за собой. Действительно, жить для других, жить для своей страны, где на всех одна великая и смелая мечта, жить с широко распахнутыми объятиями – это не то же самое, что вариться в маленьком семейном котелке на виа Маргутта. Жаль, что теперь ее место на мусорке, и на строительной площадке процветающей могучей державы ей уготовано место разве что приходящей поломойки.

Зимой 1945‐го умерла Улькар, тихо угасла. Хмурые мужланы унесли редкую восточную красоту и закопали в чужой холодной земле. Дети солнца плохо приживались в Сибири, не тот климат.

После ее смерти Стефани отвыкла мечтать и надеяться. Она кротко пришла к соглашательству сама с собой, что задача homo sapiens – дышать и жевать. Все. При этом до нее доползали слухи, что начлаг Валентин Иваныч очень мягкий и сердобольный по сравнению с прочими, что охранникам обижать контингент не дозволяется и кормежка в разы лучше, чем у соседей. Самые страшные истории доставлялись, конечно, из лагеря для фашистов-военнопленных, от него ее спас пожилой сероглазый азиат с Лубянки, друг детства покойной маменьки. Он тогда говорил, что постарается помочь. Но что из того? С чего бы надеяться, что этот Евгений Федорович всемогущ, что ему по силам творить чудеса? Да и жив ли он вообще? На свободе ли? В такой мясорубке трудно уцелеть, а вытащить наружу кого‐то, уже наполовину перемолотого в фарш, вообще невозможно.