Маленький Миша отца вовсе не помнил, потому что жил с матерью и дедом в Новоникольском. В памяти остались лишь пышные усы и тяжелая казачья шашка, которая доктору вообще‐то не полагалась. Остальное – только пожелтевшие странички фронтовых писем и еще немножко на шелковой швейцарской бумаге, с обещаниями встретиться и зажить всем на зависть. Михаила воспитывал дед, и он сызмальства не представлял для себя иного ремесла, кроме медицины. Стараниями бывшего директора маслозавода, а потом председателя красного колхоза Мануила Захарыча семья доктора не знала притеснений в дырявом кармане колченогой истории, что шла, спотыкаясь, по сибирским лесам и Тургайским степям.

Михаил Антоныч поехал учиться в Екатеринбург, там женился, остепенился, немножко полысел и получил под начало большой хирургический корпус новой больницы. Вроде бы все складывалось как нельзя лучше, но тут началась война. Полевой госпиталь сформировался быстро, слаженно, без лишних бюрократических проволочек. Селезнев думал, что судьба щедро кинет на весы еще горсточку дней и ночей, чтобы поласкать сонного пухлощекого малыша, погладить дочку по роскошным медным волосам, подурачиться с женой. Некстати мелькали мысли об отпуске в Ялте (мечтали едва не со свадьбы, а путевки достали только в проклятом сорок первом) – отпуска было страшно жалко. И больные, к которым привык, для кого тренировал длинные пальцы резиновым мячиком и тонкими жгутиками: то завязывал, то развязывал, – тоже не выходили из головы. Супруга с самого первого дня войны, как встревоженная птица, дергала головой и судорожно сглатывала, боясь прямо посмотреть на мужа. Ей бы тоже немножко валерьянки запасных дней не помешало. Не вышло. Эшелон отправлялся на фронт без промедления. Значит, одна надежда, что доведется еще свидеться.

Оперирующего хирурга видом крови и страданий не удивить. Тот, кто любит свою работу, бросается в гущу, измазав руки по локоть в чьей‐то разорванной печени или ошметках легкого. А Михаил Антонович хирургию любил страстно и беззаветно. Первые месяцы пролетели, как на крыльях «мессершмиттов», – с гиканьем и попутным ветром. Дико не хватало медикаментов, бинтов, сиделок. Приходилось возмещать недостачу непревзойденным мастерством, собственным талантом. Его руки на войне запели по‐другому, утратили осторожность. Если раньше они выдавали нежные витиеватые сонатины, то теперь исполняли бравурные вальсы и кадрили. Травмы на стол приносили, конечно, жуткие, но молодые крепкие тела стали лучшими соратниками доктора. Они жадно, радостно отзывались на терапию, не то что немощные старики в городской больнице. И хирург осмелел, ведь война не любит трусов. Раненые платили ему сторицей: шли на поправку, побивая все рекорды. За полгода он научился таким трюкам, на которые ушел бы десяток лет в мирное время. Правда, для отдыха не находилось и минутки, но это уже издержки интересной работы.