Я смотрел на Ольгу. Она стояла, закаменев, и глядела куда-то поверх наших голов. Словно вглядывалась в то страшное одиночество, которое уготовила ей судьба и которое она выбрала сама, видимо так и не поверив, что ее жизнь может измениться к лучшему. Я был уверен, что будь с нами Арсений, все сложилось бы, разобралось, стало на свои места. Он сумел бы договориться с Генералом. В эти минуты я просто ненавидел его за то, что он отказался от нашего совместного с ним поля, оставив меня в одиночестве с непосильными для меня проблемами. А я-то дурак еще наивно надеялся, что стоит мне разобраться с тем, что случилось тогда в районе нашего «нелепого», как выразился Генерал, стационара, как все станет на свои места и непосильная тяжесть тайны перестанет давить на сердце сразу нескольких человек. Сейчас почти во всем разобрались, но от этого стало еще тяжелее. Стало невыносимо печально и почему-то даже страшно.

– Жаль, что так все получилось, – сказал Пугачев. – Честное слово, мы не собирались разрушать вашу жизнь. Лично у меня была совсем другая задача. И ультиматум мы заготовили на тот случай, если вы окажетесь связанными с преступником, виновным в смерти десятков людей. Я рад, что мы ошиблись. И все-таки мне очень жаль, что получилось так, как получилось. В нашей стране действительно сейчас не все ладно. То, о чем вы говорили, к сожалению, имеет место быть. Я только хочу сказать, что остаются еще многие миллионы людей, которые не хотят, чтобы все так оставалось. Которые все понимают, которые делают или начинают делать, чтобы все исправить, починить, вернуть, построить заново. Я не умею хорошо и правильно говорить. Хочу только сказать, капитан Серов – не ставьте крест на нашей будущей жизни, которой ваша «зона» еще очень и очень пригодится.

Пугачев протянул Генералу руку, и тот, подумав, пожал ее.

– Помолитесь, молодой человек, – сказал он, обращаясь ко мне. – Помолитесь, чтобы все это оказалось правдой. А будущее «зоны», – сказал он уже всем нам, – уже не в моих руках, а в ее. Я уверен, что это крепкие и чистые руки.

Омельченко одной рукой приподнял и опустил, словно взвешивая, рюкзак с золотом и, обращаясь к Ольге, сказал:

– А эту сволочь, которая вот из-за этого мешка сделала с тобой и с нами, я достану. Это тебе Петро Омельченко говорит. И если разрешаешь, мы к тебе с Надеждой моей как-нибудь в гости наведаемся. Втихаря, не бойся. Тогда и расскажу тебе, что и как. Карая береги. Он друг – лучше не бывает.

– Пошли, пока не стемнело, – разогнувшись и подобрев голосом, сказал Егор Степанович и, взяв у меня из рук изрядно надоевший мне бюстик Ленина, подтолкнул меня к выходу из столовой.