Устало переговариваясь, мы с трудом продвигались по распадку, направляясь к стационару. Смеркалось. Вчерашний снег еще днем согнало внезапно потеплевшим ветром. Мокрые ветви стланика, через которые часто приходилось пробираться напролом, скоро вымочили нас с ног до головы. Усталость навалилась словно сразу за несколько дней, и к концу мы уже еле передвигали ноги. Даже неутомимый Омельченко то и дело спотыкался.

– Хорошо, что Егор накормил, – ворчал он, поднимаясь по скользкому откосу на площадку перед стационаром. – У тебя, я прошлый раз заглянул, запасов кот наплакал. Завтра придется на лося сбегать. Пробегусь по речке. Лось на тальнике сейчас, а мороз вдарит, близко не подберешься.

Мы выбрались к груде камней напротив моего научного жилища и замерли. Тускло светилось единственное небольшое оконце, из трубы торопливо сносило ветром едва заметный дымок. Моя старая заплатанная резиновая лодка, туго надутая, была подвешена на одном из выступов кровельного настила и, раскачиваемая ветром, то и дело с противным скрипом, задевала то стену, то лиственничную колоду, на которой мы рубили дрова.

– Кажись, гости, – прошептал Омельченко, снимая с плеча карабин. – Не те ли, что меня скарауливают?

– Тебя сейчас много кто скарауливает, – тоже прошептал Пугачев. – Ты лучше пока не возникай. До прояснения.

– Это, наверное, Рыжий. То есть Кошкин, – не очень уверенно предположил я.

– Проверим? – предложил Омельченко. – Жрать охота. И спать.

– Проверим, – согласился Пугачев. – Алексей, входи первым. На основании законного хозяина. Если чужие, качай права. А мы наготове.

Я, взяв на всякий случай наизготовку ружьишко, направился к своему законному месту жительства и рывком распахнул дверь. Сидевший за столом и что-то писавший Арсений Павлович поднял голову и спокойно смотрел на меня, застывшего в дверях в довольно нелепой позе.

– Ну наконец-то, – как ни в чем не бывало сказал он. – Заждался. Утром решил подаваться на поиски. Пишу вот записку, что и как, на случай, если разминемся.

Слегка подтолкнув меня внутрь, вошли Пугачев и Омельченко.

– Здоров, Арсений Павлович, – загремел чуть ли не с порога Омельченко. – Мы его, понимаешь, хороним, а он сидит, чаи распивает. Ну и заведение ты тут основал. Не знаю, как насчет науки, а насчет нечистой силы – вагон и маленькая тележка. Мы тебе такого сейчас порасскажем…

Омельченко заткнулся на полуслове от ощутимого удара в бок, которым притормозил его Пугачев.

– Добрый вечер, Арсений Павлович, – приветливо улыбаясь, сказал он, подходя к столу и протягивая руку. – Пугачев Борис Борисович. В данный момент нахожусь здесь по служебной надобности. Если не возражаете, до утра придется потесниться. Устали, промокли. Если честно, то и проголодались. Хуже нет в межсезонье по здешним местам шастать. То снег, то дождь. Ни Богу свечка, ни черту кочерга. Чем добирались, если не секрет?