* * *

Каким путем мы снова оказались в пещере, из которой я, никого не предупредив, пустился в свое одиночное путешествие, я даже не пытался запомнить. Врезалось только в память, как в одном из подземных переходов пляшущий свет фонарей выхватил из темноты метнувшуюся в сторону спину росомахи и сверкнувшие мертвой зеленью глаза, тут же погасшие. То ли отвернулась, то ли закрыла.

– Сколько помню, шарашится здесь одна-одинешенька, – объяснил шедший первым Егор Степанович и посветил фонарем в сторону росомахи. Та прижалась к стене и негромко рыкнула. – Хозяйкой себя ощущает. Страх не любит, когда беспокоят. А какая ты хозяйка, если ни самца, ни щенят за все годы не завела. Все хозяйство – когти да шерсть, да и та седая. Никакого продолжения. Помрет, никто и не вспомнит.

И вдруг сообразив совсем близкую аналогию, огорченно хмыкнул, что-то пробормотал под нос и надолго замолчал. И только в одной из очередных каменных ниш недалеко от выхода, посветив фонарем, он показал нам ящики с взрывчаткой, загороженные от нечаянного постороннего взгляда потемневшими от времени деревянными щитами.

– Не отсырела? – недоверчиво прикоснулся ладонью к ящикам Пугачев.

– Тут, когда приготовляли это дело, инструкцию какую-то позабыли из прошлого века насчет использования. Сколь лет пролежала, хоть бы пожелтела. Росомаха эта, когда помрет, сто лет будет лежать как живая. Место такое. Я почему Ольгу Львовну торопился сюда доставить. Там бы, на берегу, ей точно не выжить.

Спустились мы, осторожно нащупывая ногами каменные опоры, через люк по тому же пирамидальному спуску, по которому я поднялся наверх. И только Егор Степанович, быстро и не глядя под ноги, как по ступенькам сбежал вниз и стал разматывать бухту толстой веревки, которую прихватил где-то по дороге и перекинул через плечо. Мы забрали в пещере фотоаппарат, ракетницу Пугачева и мое старенькое ружье. Егор Степанович помог нам спуститься вниз. На прощанье я хотел его сфотографировать, но он, резко отвернувшись, скрылся в пещере.

– Вот хоть и стрелял в меня и фляжку попортил, а человек, кажется, хороший, – прокомментировал Омельченко наше безмолвное прощание. – Может, свидимся еще, если все пойдет как надо.

– А как надо, Петр Семенович? – неожиданно спросил Пугачев, до того долго и упорно молчавший.

– Так дела все доделать, – уверенно ответил Омельченко. – А то вроде как и не начинали. На мне Хлесткин так и висит. Потом этот самый, «некто», про которого ты, Борисыч, рассказывал. До сих пор в голову не возьму, как он вообще на свете существовать может. Получается, всё по новой начинать надо.