– Вы сказали, что «почти полностью отгородились от остального мира». «Почти». Значит, какие-то связи вы все-таки поддерживали?

– Не без этого, – не сразу ответил Генерал. – Вы, по-моему, сами об этом уже догадались. Фамилий никаких называть не буду, теперь это не имеет абсолютно никакого значения. Это была связь с хорошими, сочувствующими нам людьми, и носила она в основном просветительский характер. Наши поселенцы могли расширять свой кругозор и повышать свое образование.

– И на хрена тебе теперь все это взрывать? – не выдержал Омельченко.

– Взрывать? Да, да, взрывать… – словно спохватился Генерал. – Это только на первый взгляд кажется бессмысленным. Когда-нибудь вы меня поймете. – Он встал и посмотрел на часы. – Впрочем, у вас еще остается вполне достаточно времени, чтобы удалиться на безопасное расстояние.

– Решили проявить милосердие? – выведенный из себя последними словами Генерала, ворвался наконец в разговор и я. – Кстати, как прикажете теперь к вам обращаться? Генерал Серов? Капитан Серов? Или еще как-нибудь?

Генерал, словно не поняв вопроса, долго смотрел на меня, потом усмехнулся:

– Зовите, как заблагорассудится. Не имеет значения. У меня к вам только одна просьба.

– Неужели мы вам можем быть еще чем-то полезны, Генерал? – не унимался я, испытывая одновременно и раздражение на старика, и пронзительную к нему жалость.

– Почему бы нет? У меня будут даже две просьбы. О второй я скажу позже. А сейчас хочу попросить вас на прощание распить со мной бутылку старого массандровского портвейна. Надеюсь, вы не откажете старику. Я дал себе слово открыть ее, когда все будет окончательно решено. Окончательно и бесповоротно. Как сейчас. Пить одному как-то не по-русски. Подождите минуточку, я быстро…

Старик, поскрипывая хромовыми сапожками, вышел из столовой.

– Ну и что будем делать? – обращаясь почему-то к Ольге, спросил Пугачев.

– Почему вы спрашиваете об этом меня? – удивилась она. – Я же сказала – я остаюсь.

– Глупо! – пристально посмотрев на нее, припечатал Пугачев. – Простите, не выношу женских истерик.

– Да мы вас… Мы вас на руках! – заорал Омельченко. – Еще не хватало – мужики спасаются, а бабы… простите – женщины, остаются. Да нас, когда узнают… Мне потом ни на работе, ни дома не появляйся. Надежда точно на развод подаст.

– Могу дать расписку, что остаюсь добровольно и в сочувствии не нуждаюсь, – довольно холодно прореагировала Ольга на возмущение Омельченко.

Повисла неловкая пауза. Сидевший до этого, низко опустив голову, Егор Степанович, не глядя ни на нас, ни на Ольгу, сначала неразборчиво, потом все более отчетливо и громко вмешался в наш разговор.