Последние слова Егор Степанович проговорил еле-еле и снова потерял сознание.

Арсений наконец очнулся от своего оцепенения. Стал торопливо одеваться.

– Я с вами, – твердо заявил я. – Место помню. Забраться наверх кроме меня некому, даже вам, Арсений Павлович. В зоне тоже все помню, что и как. Все! Возражения не принимаются.

Стал натягивать куртку.

– Получается четверо против восьми, – задумчиво сказал Пугачев и повернулся к Омельченко.

– С нами?

– Сам слышал, что я насчет этого гада обещался, – зло огрызнулся тот. – Карая тоже выручать надо. Он с какого… страдать должен?

– Ты здесь, – скорее не приказал, а попросил Пугачев Птицына. – Егора долечивай и в себя приходи. Две ночи без сна – серьезней некуда. Будешь нашим надежным тылом. Еще неизвестно, как все повернется. Пираты шарашатся, Кошкин неизвестно где. Мои если заявятся, обрисуешь, что и почему. Как сказал наш молодой ученый – возражения не принимаются.

Птицын не возражал. Молча передал свой карабин Арсению. А я вернул ему пистолет его отца.

– Молоток! – похвалил Омельченко. – Без стрелялки в такой ситуевине, как в бане без веника. Вспотеешь, а помахаться нечем. Ну что, двинули?

* * *

В распадке было все-таки не так беспросветно, как на открытом пространстве речной долины. Там сейчас нам и сотни шагов не сделать, разве только держась друг за друга, чтобы не свалило с ног и не занесло снегом. Хотя и в распадке тоже все ходило ходуном, и как добрался до нас Егор Степанович, да еще дважды раненный, поневоле заставляло задуматься о том, какую силу и надежду черпали в этой необычной зоне люди, сумевшие выжить в условиях, от которых другие шарахнулись бы как от воплощенного ужаса, среди которого не то что жить, оказаться ненадолго было бы для них смерти подобно. Поневоле поверишь в таинственную силу этих мест.

Ровный надрывный вой сжатого скалами ветра выматывал душу своей нескончаемостью. Мы шли друг за другом, стараясь не отставать и не терять из виду впереди идущих. И только Арсений то и дело вырывался вперед, уверенно отыскивая путь среди нагромождения камней, зарослей цепкого стланика и обломков стволов когда-то принесенных потоком деревьев. Я не сразу сообразил, что это, сейчас почти смертельное бездорожье, было ему неплохо знакомо по прежним маршрутам, и, судя по его «Полевому дневнику», однажды он даже выбрался из этого распадка на какое-то таинственное плато, чью необычность он сумел почувствовать, но так и не успел изучить и понять. Хотя, казалось бы, что может быть удивительнее того, что мы здесь уже увидели и узнали, с чем сталкивались и, может быть, еще столкнемся. Как ни странно, но мысль о том, что мы ввязываемся в смертельно опасное дело, которое для кого-то из нас, а, может быть, и для всех, может оказаться последним в жизни, мне тогда даже в голову не приходила. Не то что я так уж был уверен в благополучном исходе нашего утомительного броска на выручку, а потому, что каждому из нас теперь уже не просто обстоятельствами, а самой судьбой было приуготовлено это изнурительное движение. Движение к спасению не только оказавшихся в смертельной ловушке людей, но и спасению нас самих, всего, что нас здесь окружало, всего, что могло случиться, если мы не успеем. «Мы должны успеть, мы обязательно успеем» – твердил я себе, зарываясь в падении в очередной сугроб или соскальзывая со скального уступа в опасную ловушку расщелины, выбраться из которой в одиночку вряд ли удалось любому из нас.