– Дочь моя, – сказал Арбак, очнувшись от задумчивости. – Ты должна остаться здесь. Неприлично тебе бродить по улицам и везде встречать грубые пинки рабов. Я жалею о твоем проступке, навеянном любовью, и сделаю все возможное, чтобы поправить его. Подожди здесь терпеливо несколько дней, и Главк выздоровеет.

С этими словами, не дожидаясь ответа слепой девушки, он поспешно вышел из комнаты, задвинув засов поперек двери и поручив надзор за пленницей рабу, приставленному заведовать этой частью дома.

Затем, оставшись один, в глубокой задумчивости, он стал ждать утренней зари, и, когда рассвело, вышел из дома с целью завладеть Ионой, как мы уже видели раньше.

Первым его намерением относительно несчастной неаполитанки было то, что он уже высказал Клавдию, то есть помешать ей принять деятельное участие в процессе Главка, а также оградить себя самого от ее обвинений в прежнем его вероломном покушении на нее, его питомицу, – надо было, во что бы то ни стало, не дать ей разоблачить, какие он имел поводы ко мщению, не допустить ее раскрыть лицемерие его характера и набросить тень сомнения на правдивость обвинения, возведенного им на афинянина. Пока он не встретил Иону в это утро, пока не услышал ее громких обвинений в убийстве ее брата, он и не подозревал, что ему угрожает такая опасность вследствие ее подозрений. Теперь же он радовался при мысли, что предмет его страсти и его опасений находится в его власти. Более чем когда-либо он верил в льстивые предвещания звезд. И когда он пошел к Ионе в комнату, отведенную ей в самом отдаленном конце его таинственного дома, когда он застал ее удрученною посыпавшимися на нее ударами, то в состоянии какого-то оцепенения, то в истерических припадках, он больше помышлял о ее красоте, которую не могло уничтожить никакое испытание, нежели о горе, какое он навлек на нее. С оптимистическим тщеславием, свойственным всем людям, знавшим в жизни одни лишь удачи, он льстил себя надеждой, что когда Главк погибнет, когда имя его будет торжественно очернено законным судом, то он навеки потеряет право на ее любовь, как убийца ее брата, и тогда ее привязанность сменится отвращением. Зато его собственная нежность и страсть, при помощи всех искусных ухищрений, какими он умел ослеплять женское воображение, доставят ему господство в ее сердце, откуда будет позорно изгнан его соперник. Вот каковы были надежды египтянина, но если б они не сбылись, его нечистая болезненная страсть нашептывала ему: «В худшем даже случае теперь она в моей власти».

Однако он чувствовал какую-то тревогу, какое-то беспокойство, всегда сопровождающее опасность быть открытым, даже если преступник нечувствителен к голосу совести, – тот смутный страх за последствия преступления, который часто ошибочно принимают за угрызения совести. Благодатный воздух Кампании тяжело давил ему грудь – бежать бы теперь от опасных мест! И, овладев наконец Ионой, он втайне мечтал, как только он увидит предсмертную агонию соперника, перенести все свое богатство и ее самое, драгоценнейшее из своих сокровищ, в какие-нибудь отдаленные края.