Тем не менее Газан, сильная личность, ревниво относившийся к своей власти, очень скоро счел диктатуру Навруза чрезмерно обременительной. Тот полагал, что ему все позволено. Сын монгола, бывшего вице-королем, почти независимым правителем, Восточной Персии, женатый на принцессе королевской крови, дочери хана Абаги, он считал себя неприкосновенным после того, как посадил на трон Газана. В качестве награды за оказанные услуги Газан сделал его практически главным наместником ханства. Отныне спесь и наглость эмира не знали границ. И вдруг на него обрушилась рука монарха. В марте 1297 г. Газан внезапно приказал арестовать всех сторонников Навруза, оказавшихся при дворе. Сам Навруз, находившийся во главе армии в Хорасане, был атакован верными хану войсками и разгромлен при Нишапуре. Он бежал в Герат к мелику этого города Фахр ад-Дину Курту, сыну и преемнику Рукн ад-Дина, на которого, как ему казалось, он мог положиться. Но политика Куртов заключалась в том, чтобы выжить среди монгольских войн, всегда примыкая к сильнейшему. Неужели ловкая афганская династия стала бы вступать в конфликт с династией Чингизидов из-за смещенного министра? Когда подошедшая ханская армия осадила Герат, чтобы захватить Навруза, Фахр ад-Дин цинично выдал беглеца, который тут же был казнен (13 марта 1297 г.).

Освободившись от опеки Навруза, Газан смог развернуться в полной мере. Сохраняя, как мы видели, сильную привязанность к монгольским традициям, несмотря на переход в ислам, он стал энергичным правителем, одновременно просвещенным и суровым. Он восстановил авторитет центральной власти, безжалостно казня, порой по простому подозрению, принцев крови, эмиров и чиновников, которые могли воспротивиться его воле. «Как монарх и законодатель, – пишет Бартольд, – он развернул грандиозную деятельность, совершенно свободную от узко понимаемого религиозного благочестия. Он проявлял большую заботу о финансах государства, в частности о монетном деле. На его монетах с надписями на трех языках (арабском, монгольском и тибетском) Газан, в отличие от своих предшественников, именуется уже не наместником пекинского великого хана, а государем Божьей милостью, тенгри-йин кутчундур (буквально: добродетелью Неба)». Тем не менее, несмотря на это утверждение о полном суверенитете, послы Газана в Китае продолжали воздавать великому хану Тэмуру почести как главе рода Чингизидов и, в более узком смысле, дома Тулуидов.

Если Газан был беспощаден к знатным заговорщикам и казнокрадам, его правление бдительно «защищало сельское население от притеснений и поборов». «Вы хотите, – написал он однажды своим чиновникам, – чтобы я позволил вам грабить таджиков (персов-земледельцев). Но что вы будете делать после того, как заберете быков и семена у землепашца? Если тогда вы придете ко мне и спросите, на что вам жить, я вас сурово накажу!» После стольких разрушений и опустошений значительная часть пригодной для сельскохозяйственного использования земли в Хорасане и Персидском Ираке оставалась невозделанной. Владычество кочевников убивало землю. «Земли, – отмечает Рашид ад-Дин, – по большей части не обрабатывались. Принадлежали ли они правящей династии или частным лицам, никто не решался их распахивать из страха быть лишенным их после того, как вложил в обработку много трудов и денег». Газан принялся «возрождать землю». «Он чувствовал, – продолжает Рашид ад-Дин, – необходимость поощрять предприятия этого рода и специальным указом гарантировал работникам плоды их трудов на приемлемых условиях. Земли, принадлежащие династии, остававшиеся многие годы необработанными, должны были быть предоставлены тем, кто хотел их обрабатывать, с освобождением на первый год от податей. Частновладельческие земли, остававшиеся заброшенными на протяжении определенного количества лет, тот же указ дозволял новым поселенцам брать себе в собственность без согласия прежних владельцев». Строгий контроль над злоупотреблениями аристократов в это же самое время позволил увеличить поступления в государственную казну с 1700 до 2100 туманов.